Версия для печати

Античник Михаил Иванович Ростовцев (1870–1952) и его окружение: к 150-летию со дня рождения

Михаил Иванович Ростовцев (1870-1952), один из наиболее влиятельных историков античности XX века. М.И. Ростовцев был избран ординарным академиком Российской академии наук при Временном правительстве и исключен из АН СССР под нажимом советских властей в 1928 г. В 1918 г. он уехал в командировку в Англию, а оттуда в 1920 г. эмигрировал в США. В эмиграции опубликовал труды, принесшие ему мировую известность: «Социальная и экономическая история Римской империи» и «Социальная и экономическая история эллинистического мира». В 1928-1937 годах руководил раскопками античного города Дура-Европос в Сирии.

Перед отъездом в 1918 г. за границу М.И. Ростовцев оставил свою библиотеку и архив на попечение родных и друзей. Но в 1918 г. в квартиру въехали новые жильцы, которые пустили на растопку книги и рукописи ученого. В 1920 г. остатки научного наследия академика и его библиотека были переданы в академическую Библиотеку, а оттуда часть материалов поступила в академический Архив, где был сформирован фонд ученого. На выставке представлены некоторые уцелевшие материалы из личного фонда М.И. Ростовцева, а также документы его друзей, учителей и коллег.

Личный фонд ученого (Ф. № 1054) включает в себя подлинники документов отложившиеся до отъезда ученого в эмиграцию и копийные материалы эмигрантского этапа жизни М.И. Ростовцева. Представленные документы отражают основные вехи научных интересов и биографии ученого: история и археология Боспорского царства; анализ отдельных категорий археологического материала (тессеры, керамические клейма, фалары); одно из фундаментальных направлений научной работы М.И. Ростовцева - изучение настенных росписей катакомб юга России; материалы из цикла публицистических статей, написанных в 1908-1918 гг. и выражающих общественно-политическую позицию М.И. Ростовцева на переломном для России историческом этапе.

В делах Канцелярии Конференции Академии наук сохранилось личное дело М.И. Ростовцева. В нем собраны документы о его избрании в Академию наук, материалы о его академической деятельности и о его заграничной командировке 1918 г., которая обернулась эмиграцией. Примечательно, что документов о его исключении из Академии наук в личном деле нет.

Покинув Россию в 1918 г., М.И. Ростовцев не верил, что сможет когда-нибудь вернуться на родину. 12 апреля 1921 г. он написал Н.Я. Марру: «Для себя я решил, что мое пребывание в большевистской России бесполезно. Решил раз и навсегда, и на этом стою. Но это мое личное мнение и решение. Жизнь эмигранта не сладка, но я предпочитаю эту жизнь. Что бы я делал, если бы остался в России, не знаю, не могу судить. По всей вероятности, то же, что делали Вы. Все это я не раз высказывал и письменно, и устно, и в частных письмах, и печатно. Мнений своих никогда не скрывал и не скрываю. В Россию возвращаться, пока там большевики, не желаю. Но это одно, а мои чувства к оставшимся - другое. Моя любовь и уважение к ним ни на йоту не уменьшились, наоборот, усилились, как усиливается тоска по ним и по России. Но ничего не поделаешь, надо тянуть лямку эмигранта» .

Оставшиеся в советской России друзья М.И. Ростовцева, находясь под дамокловым мечом репрессий, сохранили его письма и фотографии, и исследователи нового поколения благодарны им за возможность воссоздать живой облик ученого.

Выставку подготовили Е.Ю. Басаргина, Е.Г. Застрожнова, М.В. Поникаровская

 

 

Изображение

Аннотация

М.И.Ростовцев – профессор Йельского университета
Нью-Хейвен. [Начало 1926 г.]
Черно-белая фотография. 240х160
Р. X. Оп. 1-Р. Д. 104. Л. 1

В 1920 г. М.И. Ростовцев по приглашению университета Висконсина переехал в США.  «Приходится в 50 лет подвергаться экзамену и делать карьеру во второй раз», — с горечью писал он. 
В 1925 г. М.И. был приглашен в Йельский университет, где создал собственную научную школу: его ученики называли Фелпс Холл, где размещался департамент классических исследований — Академией Ростовцева. В 1928 г. Ростовцев возглавил археологическую экспедицию в Дура-Европос, с 1939 по 1944 г. был директором центра Археологических исследований университета. 
В 1926 г. Ростовцев получил предложение вновь вернуться в Висконсин. О своих колебаниях он написал Э. Миннзу: «Меня зовут обратно в Wisconsin, предлагают шикарные условия. Я колеблюсь. Ель не Бог весть что, если присмотреться поближе, но все-таки это Ель. Как по-вашему? Лучше звучит для европейца Yale professor, чем Wisconsin? Сообщите немедленно, пока я еще колеблюсь». Недолгий период сомнений кончился в пользу Йельского университета, и М.И. провел Нью-Хейвене всю оставшуюся жизнь. 
После того как М.И. попал в число «заклятых» врагов советской власти и упоминание его имени в России стало не безопасно, друзья стали называть его в письмах «Mr. Yale».
М.И.Ростовцев – профессор Йельского университета
Нью-Хейвен. [Начало 1926 г.]
Черно-белая фотография. 240х160
Р. X. Оп. 1-Р. Д. 104. Л. 1

В 1920 г. М.И. Ростовцев по приглашению университета Висконсина переехал в США. «Приходится в 50 лет подвергаться экзамену и делать карьеру во второй раз», — с горечью писал он.
В 1925 г. М.И. был приглашен в Йельский университет, где создал собственную научную школу: его ученики называли Фелпс Холл, где размещался департамент классических исследований — Академией Ростовцева. В 1928 г. Ростовцев возглавил археологическую экспедицию в Дура-Европос, с 1939 по 1944 г. был директором центра Археологических исследований университета.
В 1926 г. Ростовцев получил предложение вновь вернуться в Висконсин. О своих колебаниях он написал Э. Миннзу: «Меня зовут обратно в Wisconsin, предлагают шикарные условия. Я колеблюсь. Ель не Бог весть что, если присмотреться поближе, но все-таки это Ель. Как по-вашему? Лучше звучит для европейца Yale professor, чем Wisconsin? Сообщите немедленно, пока я еще колеблюсь». Недолгий период сомнений кончился в пользу Йельского университета, и М.И. провел Нью-Хейвене всю оставшуюся жизнь.
После того как М.И. попал в число «заклятых» врагов советской власти и упоминание его имени в России стало не безопасно, друзья стали называть его в письмах «Mr. Yale».
Протокол избрания М.И. Ростовцева в действительные члены Академии наук
Петроград. 15 апреля 1917 г.
Ф. 2. Оп. 17. Д. 134. Л. 16

В Императорской (с 11 июля 1917 г. Российской) Академии наук звание академика давалось пожизненно, и пожизненное членство ограничивало возможности пополнения ее личного состава. 
	В начале 1917 г. в Отделении исторических наук и филологии было две вакансии  по классической филологии и археологии. Одна кафедра освободилась после смерти П.В. Никитина в мае 1916 г., вторая возникла благодаря новому штату, утвержденному в 1912 г. Новый штат увеличил число действительных членов с 36 до 54 и устранил прежнее деление действительных членов на адъюнктов, экстраординарных и ординарных академиков, сохранив одно звание — ординарного академика. 
	В 1917 г. в состав Академии наук вошли пять новых ординарных академиков. По Отделению физико-математических наук был избран физик П.П. Лазарев, по Отделению русского языка и словесности — историк искусства Я.И. Смирнов, по Отделению исторических наук и филологии — филолог-классик и археолог А.В. Никитский, экономист и философ П.Б. Струве и историк античности М.И. Ростовцев. 
25 января 1917 г. В.В. Латышев, Н.Я. Марр, П.К. Коковцов, М.А. Дьяконов и П.Г.  Виноградов предложили Историко-филологическому отделению избрать члена-корреспондента академии, профессора Петроградского университета М.И. Ростовцева на вакансию ординарного академика  по классической филологии и археологии.  
«Записку об ученой деятельности М.И.  Ростовцева» составил единственный в то время академик по этой специальности В.В. Латышев, к его мнению присоединились вышеназванные академики. В представлении М.И. отмечается, что  «его глубокая преданность науке, необычайно широкие научные интересы, кипучая энергия, дар инициативы, способность к чрезвычайно интенсивной работе дают полное ручательство в том, что со вступлением его в среду академиков вольется новая струя в деятельность разряда классической филологии и археологии и что в особенности в изучении прошлого нашей южной окраины, составляющем прямую и естественную обязанность русской науки, наступит время широкого прогресса». 
Заседание выборной комиссии старший академик отделения В.В. Радлов назначил на 8 февраля. На этом заседании предстояло провести баллотировку двух кандидатов: вместе с М.И. Ростовцевым баллотировался А.В. Никитский. М.И. Ростовцев был выбран единогласно, за него проголосовали 9 членов отделения; на том же заседании состоялось избрание А.В. Никитского. 
4 марта 1917 г. на заседании Общего собрания Академии наук было проведено обсуждение достоинств обоих кандидатов, выборы были назначены на  15 апреля 1917 г. 
В это время Академия наук не имела ни президента, ни вице-президента. Обязанности вице-президента временно исполнял А.П. Карпинский; ровно через месяц, 15 мая 1917 г., он станет первым в истории  Академии наук избранным президентом.
В протоколе заседания Общего собрания от 15 апреля 1917 г. (§ 145) сообщается: «Во исполнение постановления ОС произведено баллотирование члена-корреспондента Михаила Ивановича Ростовцева в ординарные академики по классической филологии и археологии.
Из находившихся налицо в Петрограде 25 членов академии по I и III отделениям (академики П.И. Вальден и А.П. Павлов живут в Москве, академик А.А. Белопольский — в Пулкове, академик П.Г Виноградов — в Оксфорде) присутствовало 21, а из членов II отделения — 4, всего 25 избирателей; число голосов, считая и второй голос за президента вр. и.о. вице-президента, было 26, а законное большинство составляло 17 голосов. 
По произведенной баллотировке оказалось, что М.И. Ростовцев соединил 21 избирательный голос против 5 неизбирательных, почему признан избранным. Избирательный лист подписан всеми присутствующими.
Под «Протоколом избрания в действительные члены» стоят подписи-автографы 24-х академиков: в левом столбце расписались В.И. Палладин, И.П. Бородин, В.В. Заленский, Ф.И. Успенский, А.А. Шахматов, А.А. Марков, А.М. Ляпунов; в среднем столбце — А.П. Карпинский, С.Ф. Ольденбург, В.В. Бартольд, М.А. Рыкачев, В.И. Вернадский, А.Н. Крылов, Е.Ф. Карский; в правом столбце — Н.В. Насонов, В.В. Латышев, А.С. Лаппо-Данилевский, М.А. Дьяконов, В.Н. Перетц, П.К. Коковцов, В.А. Стеклов, И.С. Пальмов, Н.Я. Марр; справа на полях вертикально расписался В.В. Радлов.
По «старым» правилам новых членов по представлению министра народного просвещения утверждал император, после его отречения 2 марта 1917 г. эта функция перешла к Временному правительству. М.И. Ростовцев был одним из немногих ординарных академиков, утвержденных новой властью. Тогда же Академия наук перестала быть Императорской, но еще не была переименована в Российскую, поэтому на старом типографском бланке избирательного листа слово «Императорская» вымарано. 
Протокол избрания М.И. Ростовцева в действительные члены Академии наук
Петроград. 15 апреля 1917 г.
Ф. 2. Оп. 17. Д. 134. Л. 16

В Императорской (с 11 июля 1917 г. Российской) Академии наук звание академика давалось пожизненно, и пожизненное членство ограничивало возможности пополнения ее личного состава.
В начале 1917 г. в Отделении исторических наук и филологии было две вакансии по классической филологии и археологии. Одна кафедра освободилась после смерти П.В. Никитина в мае 1916 г., вторая возникла благодаря новому штату, утвержденному в 1912 г. Новый штат увеличил число действительных членов с 36 до 54 и устранил прежнее деление действительных членов на адъюнктов, экстраординарных и ординарных академиков, сохранив одно звание — ординарного академика.
В 1917 г. в состав Академии наук вошли пять новых ординарных академиков. По Отделению физико-математических наук был избран физик П.П. Лазарев, по Отделению русского языка и словесности — историк искусства Я.И. Смирнов, по Отделению исторических наук и филологии — филолог-классик и археолог А.В. Никитский, экономист и философ П.Б. Струве и историк античности М.И. Ростовцев.
25 января 1917 г. В.В. Латышев, Н.Я. Марр, П.К. Коковцов, М.А. Дьяконов и П.Г. Виноградов предложили Историко-филологическому отделению избрать члена-корреспондента академии, профессора Петроградского университета М.И. Ростовцева на вакансию ординарного академика по классической филологии и археологии.
«Записку об ученой деятельности М.И. Ростовцева» составил единственный в то время академик по этой специальности В.В. Латышев, к его мнению присоединились вышеназванные академики. В представлении М.И. отмечается, что «его глубокая преданность науке, необычайно широкие научные интересы, кипучая энергия, дар инициативы, способность к чрезвычайно интенсивной работе дают полное ручательство в том, что со вступлением его в среду академиков вольется новая струя в деятельность разряда классической филологии и археологии и что в особенности в изучении прошлого нашей южной окраины, составляющем прямую и естественную обязанность русской науки, наступит время широкого прогресса».
Заседание выборной комиссии старший академик отделения В.В. Радлов назначил на 8 февраля. На этом заседании предстояло провести баллотировку двух кандидатов: вместе с М.И. Ростовцевым баллотировался А.В. Никитский. М.И. Ростовцев был выбран единогласно, за него проголосовали 9 членов отделения; на том же заседании состоялось избрание А.В. Никитского.
4 марта 1917 г. на заседании Общего собрания Академии наук было проведено обсуждение достоинств обоих кандидатов, выборы были назначены на 15 апреля 1917 г.
В это время Академия наук не имела ни президента, ни вице-президента. Обязанности вице-президента временно исполнял А.П. Карпинский; ровно через месяц, 15 мая 1917 г., он станет первым в истории Академии наук избранным президентом.
В протоколе заседания Общего собрания от 15 апреля 1917 г. (§ 145) сообщается: «Во исполнение постановления ОС произведено баллотирование члена-корреспондента Михаила Ивановича Ростовцева в ординарные академики по классической филологии и археологии.
Из находившихся налицо в Петрограде 25 членов академии по I и III отделениям (академики П.И. Вальден и А.П. Павлов живут в Москве, академик А.А. Белопольский — в Пулкове, академик П.Г Виноградов — в Оксфорде) присутствовало 21, а из членов II отделения — 4, всего 25 избирателей; число голосов, считая и второй голос за президента вр. и.о. вице-президента, было 26, а законное большинство составляло 17 голосов.
По произведенной баллотировке оказалось, что М.И. Ростовцев соединил 21 избирательный голос против 5 неизбирательных, почему признан избранным. Избирательный лист подписан всеми присутствующими.
Под «Протоколом избрания в действительные члены» стоят подписи-автографы 24-х академиков: в левом столбце расписались В.И. Палладин, И.П. Бородин, В.В. Заленский, Ф.И. Успенский, А.А. Шахматов, А.А. Марков, А.М. Ляпунов; в среднем столбце — А.П. Карпинский, С.Ф. Ольденбург, В.В. Бартольд, М.А. Рыкачев, В.И. Вернадский, А.Н. Крылов, Е.Ф. Карский; в правом столбце — Н.В. Насонов, В.В. Латышев, А.С. Лаппо-Данилевский, М.А. Дьяконов, В.Н. Перетц, П.К. Коковцов, В.А. Стеклов, И.С. Пальмов, Н.Я. Марр; справа на полях вертикально расписался В.В. Радлов.
По «старым» правилам новых членов по представлению министра народного просвещения утверждал император, после его отречения 2 марта 1917 г. эта функция перешла к Временному правительству. М.И. Ростовцев был одним из немногих ординарных академиков, утвержденных новой властью. Тогда же Академия наук перестала быть Императорской, но еще не была переименована в Российскую, поэтому на старом типографском бланке избирательного листа слово «Императорская» вымарано.
М.И. Ростовцев. Исследования по истории Скифии и Боспора 
Петроград. 1918 г. Титульный лист. Корректура.
Ф. 110. Оп. 1. Д. 115. Л. 560

В начале 1918 г. Археологическая комиссия включила рукопись монографии М.И. Ростовцева «Скифия и Босфор» в число своих изданий. В печать она поступила уже после отъезда автора за границу. В 1918–1919 гг. были отпечатаны первые 22 листа под наблюдением В.В. Латышева, который читал корректуры и подписывал их к печати. На первоначальном титульном листе сохранилось авторское заглавие: «М.И. Ростовцев. Исследования по истории Скифии и Боспора. Том 1. Источники. Издание Археологической комиссии. Петроград. Девятая государственная типография, Моховая, 40. 1918». 
На титульном листе корректуры имеются пометы В.В. Латышева: «Заглавный лист выбросить: он должен быть набран, по обыкновению, лишь при конце печатания книги, тем более что после него будет большое предисловие с римской пагинацией. Пагинацию текста начать с стр. 1-1 и в конце листа прибавить еще 2 страницы (15 и 16) текста. В.В. Латышев». В верхней части листа справа: «Еще корректуру (прислать ко мне). В.Л.
Из-за разрухи в типографском деле издание приостановилось и возобновилось в конце 1924 г. Латышев к этому времени умер, и завершение издания взял на себя С.А. Жебелёв. Новый редактор завершил подготовку рукописи к печати, составил указатель к книге, исправил ее заглавие и предпослал ей короткое предисловие, датированное февралем 1925 г.  
Предисловие редактора С.А. Жебелёв закончил словами: «Из неоднократных указаний М.И. Ростовцева в издаваемом сочинении видно, что все оно рассчитано было автором, по крайней мере, на два тома. Появится ли когда-либо второй том, неизвестно. Но и издаваемый том, по богатству, разнообразию, систематике и критической оценке привлеченного и рассмотренного в нем материала, будет, думается, служить отныне настольной книгой для всякого исследователя, интересующегося судьбами Скифии и Боспора».
Книга М.И. Ростовцева «Скифия и Боспор: Критическое обозрение памятников археологических и литературных» увидела свет в 1925 г. под грифом РАИМК. В ней впервые в истории науки была обобщена и проанализирована вся совокупность письменных и археологических источников по истории античного периода юга России. Фрагменты второго тома были изданы в 1989–1993 гг.  
М.И. Ростовцев. Исследования по истории Скифии и Боспора
Петроград. 1918 г. Титульный лист. Корректура.
Ф. 110. Оп. 1. Д. 115. Л. 560

В начале 1918 г. Археологическая комиссия включила рукопись монографии М.И. Ростовцева «Скифия и Босфор» в число своих изданий. В печать она поступила уже после отъезда автора за границу. В 1918–1919 гг. были отпечатаны первые 22 листа под наблюдением В.В. Латышева, который читал корректуры и подписывал их к печати. На первоначальном титульном листе сохранилось авторское заглавие: «М.И. Ростовцев. Исследования по истории Скифии и Боспора. Том 1. Источники. Издание Археологической комиссии. Петроград. Девятая государственная типография, Моховая, 40. 1918».
На титульном листе корректуры имеются пометы В.В. Латышева: «Заглавный лист выбросить: он должен быть набран, по обыкновению, лишь при конце печатания книги, тем более что после него будет большое предисловие с римской пагинацией. Пагинацию текста начать с стр. 1-1 и в конце листа прибавить еще 2 страницы (15 и 16) текста. В.В. Латышев». В верхней части листа справа: «Еще корректуру (прислать ко мне). В.Л.
Из-за разрухи в типографском деле издание приостановилось и возобновилось в конце 1924 г. Латышев к этому времени умер, и завершение издания взял на себя С.А. Жебелёв. Новый редактор завершил подготовку рукописи к печати, составил указатель к книге, исправил ее заглавие и предпослал ей короткое предисловие, датированное февралем 1925 г.
Предисловие редактора С.А. Жебелёв закончил словами: «Из неоднократных указаний М.И. Ростовцева в издаваемом сочинении видно, что все оно рассчитано было автором, по крайней мере, на два тома. Появится ли когда-либо второй том, неизвестно. Но и издаваемый том, по богатству, разнообразию, систематике и критической оценке привлеченного и рассмотренного в нем материала, будет, думается, служить отныне настольной книгой для всякого исследователя, интересующегося судьбами Скифии и Боспора».
Книга М.И. Ростовцева «Скифия и Боспор: Критическое обозрение памятников археологических и литературных» увидела свет в 1925 г. под грифом РАИМК. В ней впервые в истории науки была обобщена и проанализирована вся совокупность письменных и археологических источников по истории античного периода юга России. Фрагменты второго тома были изданы в 1989–1993 гг.
М.И. Ростовцев «Тессеры». [Доклад/лекция]. 1904–1907. 
Первая страница рукописи. Автограф.
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 25. Л. 2
М.И. Ростовцев «Тессеры». [Доклад/лекция]. 1904–1907.
Первая страница рукописи. Автограф.
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 25. Л. 2
«Тессеры». Не ранее 1905. Рисунок  
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 25. Л. 41
«Тессеры». Не ранее 1905. Рисунок
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 25. Л. 41
Эваристо Бреччиа — М.И. Ростовцеву. Из Александрии в Санкт-Петербург. 16 сентября 1905. 
Почтовая открытка на итальянском языке
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 25. Л. 40
Эваристо Бреччиа — М.И. Ростовцеву. Из Александрии в Санкт-Петербург. 16 сентября 1905.
Почтовая открытка на итальянском языке
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 25. Л. 40
М.И. Ростовцев «Датировка Куль-Обы». 1914. Заметка. Автограф.
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 26. Л. 32
М.И. Ростовцев «Датировка Куль-Обы». 1914. Заметка. Автограф.
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 26. Л. 32
Фалар. Черно-белая фотография
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 18. Л. 35
Фалар. Черно-белая фотография
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 18. Л. 35
М.И. Ростовцев «К склепу Сорака». Не ранее 1913. Заметка. Автограф
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 18. Л. 36
М.И. Ростовцев «К склепу Сорака». Не ранее 1913. Заметка. Автограф
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 18. Л. 36
М.И. Ростовцев «Перисад III». [1913]. Заметка. Автограф
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 40. Л. 26
М.И. Ростовцев «Перисад III». [1913]. Заметка. Автограф
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 40. Л. 26
М.И. Ростовцев «Профессора и Государственная Дума». Не ранее 1905. Автограф и подпись М.И. Ростовцева
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 29. Л. 1
М.И. Ростовцев «Профессора и Государственная Дума». Не ранее 1905. Автограф и подпись М.И. Ростовцева
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 29. Л. 1
То же. Окончание. Подпись-автограф М.И.Ростовцева.
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 29. Л. 5 То же. Окончание. Подпись-автограф М.И.Ростовцева.
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 29. Л. 5
М.И.Ростовцев среди ученых в Римском отделении Германского археологического института. Рим. [Ноябрь1896–март 1897 г.]. Черно-белая фотография. 120х174
Ф. 729. Оп. 1. Д. 86. Л. 5

В 1893 г. осуществилась давнишняя мечта М.И. Ростовцева увидеть мир Средиземноморья. Свое знакомство с античной культурой in situ он начал с Рима, который покорил его на всю жизнь. Рекомендательные письма Ф.Ф. Зелинского открыли ему двери в Римское отделение Германского института, где он завязал полезные профессиональные знакомства. Из Рима М.И. отправился в Помпеи — главную цель своего путешествия, где под руководством Августа Мау изучал древности и топографию города. Во время своей длительной заграничной командировки 1895–1898 гг. М.И. сочетал кабинетные занятия в библиотеках и музеях Италии, Вены, Парижа, Лондона с путешествиями по Греции, Испании, Тунису и Алжиру, где знакомился с археологическими памятниками. Во время командировки М.И. подготовил магистерскую диссертацию по истории государственного откупа в эпоху империи и одновременно собрал материал для докторской диссертации, посвященной римским свинцовым тессерам. 
	Три года занятий, путешествий и встреч сделали Ростовцева европейским ученым и убежденным западником. Почти половину времени М.И.Ростовцев провел в Риме: с июля до конца октября 1895 г., затем с ноября 1896 г. по апрель 1897 г., осенью того же года он снова вернулся в Рим и оставался там до весны 1898 г., пользуясь гостеприимством и библиотекой Римского отделения Германского археологического института. «Жизнь здесь прекрасная, — писал М.И. С.А. Жебелёву летом 1895 г., — превосходная компания из немцев, которая, к сожалению, скоро разъезжается: кто в начале сентября, кто в середине. И работать эта компания не мешает, так как сами они работают здорово, и вечера с ними проводишь весело». 
	9 декабря 1898 г. М. И. Ростовцев был избран членом-корреспондентом Императорского Германского археологического института и выразил свою благодарность «быть причисленным фактически и юридически к тому учреждению, к которому уже давно принадлежал внутренне». В 1905 г. Ростовцев посвятил  немецкий перевод своего исследования о свинцовых тессерах своим римским друзьям  — В. Амелунгу, Х. Грэвену, Ф. Мюнцеру, М. Сибургу, Й. Зивекингу, Р. Вюншу.
	По словам М.И., данная фотография была «снята в Риме, в саду Немецкого института, вероятно, в 1897 г., т. е. после нашей совместной поездки со Смирновым, Кондаковым и Браиловским в Испанию в 1896 г. <…> Впрочем, хронологию своей жизни я знаю плохо. В то время я не был женат. Только удивительная память Софьи Михайловны способна удержать в голове все даты. <…> Всех моих лучших друзей я приобрел в эти годы: все мои немецкие друзья: Амелунг, Вюнш, Грэвен, Мюнцер, Зибург, Зивекинг и т. д.». 
То, что память не подвела М.И., подтверждает присутствие на фотографии Я.И. Смирнова, который провел в Риме четыре месяца, с ноября 1896 до начала апреля 1897 г.

На обороте фотографии имеются краткие пометки, выполненные неизвестной рукой, позволяющие идентифицировать запечатленных на ней ученых.  
	Сидят слева направо: Walter Amelung (1865–1927), Max Siebourg (1863–1936), August Mau (1840–1909).
	Стоят слева направо: Richard W&#252;nsch (1869–1915), Carl Fredrich (1871–1930),  Wilhelm Str&#252;ve (1872–1921), von Fritze,  Johannes Niejahr (1850–?), Matz, М.И. Ростовцев, Georg Stuhlfauth (1870–1942), Johannes Sieveking (1869–1942), Friedrich M&#252;nzer (1869–1943), Hans Graeven (1866–1905). 
На заднем плане стоит Я.И. Смирнов.

М.И.Ростовцев среди ученых в Римском отделении Германского археологического института. Рим. [Ноябрь1896–март 1897 г.]. Черно-белая фотография. 120х174
Ф. 729. Оп. 1. Д. 86. Л. 5

В 1893 г. осуществилась давнишняя мечта М.И. Ростовцева увидеть мир Средиземноморья. Свое знакомство с античной культурой in situ он начал с Рима, который покорил его на всю жизнь. Рекомендательные письма Ф.Ф. Зелинского открыли ему двери в Римское отделение Германского института, где он завязал полезные профессиональные знакомства. Из Рима М.И. отправился в Помпеи — главную цель своего путешествия, где под руководством Августа Мау изучал древности и топографию города. Во время своей длительной заграничной командировки 1895–1898 гг. М.И. сочетал кабинетные занятия в библиотеках и музеях Италии, Вены, Парижа, Лондона с путешествиями по Греции, Испании, Тунису и Алжиру, где знакомился с археологическими памятниками. Во время командировки М.И. подготовил магистерскую диссертацию по истории государственного откупа в эпоху империи и одновременно собрал материал для докторской диссертации, посвященной римским свинцовым тессерам.
Три года занятий, путешествий и встреч сделали Ростовцева европейским ученым и убежденным западником. Почти половину времени М.И.Ростовцев провел в Риме: с июля до конца октября 1895 г., затем с ноября 1896 г. по апрель 1897 г., осенью того же года он снова вернулся в Рим и оставался там до весны 1898 г., пользуясь гостеприимством и библиотекой Римского отделения Германского археологического института. «Жизнь здесь прекрасная, — писал М.И. С.А. Жебелёву летом 1895 г., — превосходная компания из немцев, которая, к сожалению, скоро разъезжается: кто в начале сентября, кто в середине. И работать эта компания не мешает, так как сами они работают здорово, и вечера с ними проводишь весело».
9 декабря 1898 г. М. И. Ростовцев был избран членом-корреспондентом Императорского Германского археологического института и выразил свою благодарность «быть причисленным фактически и юридически к тому учреждению, к которому уже давно принадлежал внутренне». В 1905 г. Ростовцев посвятил немецкий перевод своего исследования о свинцовых тессерах своим римским друзьям — В. Амелунгу, Х. Грэвену, Ф. Мюнцеру, М. Сибургу, Й. Зивекингу, Р. Вюншу.
По словам М.И., данная фотография была «снята в Риме, в саду Немецкого института, вероятно, в 1897 г., т. е. после нашей совместной поездки со Смирновым, Кондаковым и Браиловским в Испанию в 1896 г. <…> Впрочем, хронологию своей жизни я знаю плохо. В то время я не был женат. Только удивительная память Софьи Михайловны способна удержать в голове все даты. <…> Всех моих лучших друзей я приобрел в эти годы: все мои немецкие друзья: Амелунг, Вюнш, Грэвен, Мюнцер, Зибург, Зивекинг и т. д.».
То, что память не подвела М.И., подтверждает присутствие на фотографии Я.И. Смирнова, который провел в Риме четыре месяца, с ноября 1896 до начала апреля 1897 г.

На обороте фотографии имеются краткие пометки, выполненные неизвестной рукой, позволяющие идентифицировать запечатленных на ней ученых.
Сидят слева направо: Walter Amelung (1865–1927), Max Siebourg (1863–1936), August Mau (1840–1909).
Стоят слева направо: Richard Wünsch (1869–1915), Carl Fredrich (1871–1930), Wilhelm Strüve (1872–1921), von Fritze, Johannes Niejahr (1850–?), Matz, М.И. Ростовцев, Georg Stuhlfauth (1870–1942), Johannes Sieveking (1869–1942), Friedrich Münzer (1869–1943), Hans Graeven (1866–1905).
На заднем плане стоит Я.И. Смирнов.

М.И.Ростовцев в Риме. 1926 г. Черно-белая фотография. 138х88. 
Ф. 729. Оп. 1. Д. 92. Л. 2

На этикетке под фотографией указана ошибочная дата — 1909 г. 
«Все дороги ведут в Рим, а особенно мои дороги», — писал М.И. Ростовцев С.А. Жебелёву в 1896 г. М.И. очень любил Италию и стремился туда каждый раз, когда оказывался за границей. Рим он знал, как свои пять пальцев, и чувствовал себя здесь,  как дома. Примечательно, что первый университетский курс (1899–1900 гг.) М.И. был посвящен изучению топографии и археологии Рима и Италии, а первую лекцию по римской истории он начинал словами: «Я попрошу вас выйти со мной вместе на римскую площадь. Что мы увидим на ней?» Дальше шло описание жизни древнего Рима. 
	В свадебное путешествие Ростовцевы отправились в путешествие на север Италии; в мае 1901 г. «в чудной Италии» было «поразительно хорошо: все цветет, все зелено, все поет, много солнца и свету и вне, и внутри». С этого времени почти каждое лето чета Ростовцевых путешествовала по Европе и часто бывала в Риме. Весной 1926 г. М.И. написал друзьям из Нью-Хейвена: «С нетерпением жду наступления 15 мая, когда мы уезжаем в Европу. Надоела мне, вправду сказать, Америка до чертиков». В то лето Ростовцевы «совершили какое-то исключительное научное путешествие по Италии, видели никому не известные города Апулии и Калабрии, где, оказывается, чудные памятники романского периода, соборы и замки, музеи. Были в Сицилии»; побывали они и в Риме. 
М.И.Ростовцев в Риме. 1926 г. Черно-белая фотография. 138х88.
Ф. 729. Оп. 1. Д. 92. Л. 2

На этикетке под фотографией указана ошибочная дата — 1909 г.
«Все дороги ведут в Рим, а особенно мои дороги», — писал М.И. Ростовцев С.А. Жебелёву в 1896 г. М.И. очень любил Италию и стремился туда каждый раз, когда оказывался за границей. Рим он знал, как свои пять пальцев, и чувствовал себя здесь, как дома. Примечательно, что первый университетский курс (1899–1900 гг.) М.И. был посвящен изучению топографии и археологии Рима и Италии, а первую лекцию по римской истории он начинал словами: «Я попрошу вас выйти со мной вместе на римскую площадь. Что мы увидим на ней?» Дальше шло описание жизни древнего Рима.
В свадебное путешествие Ростовцевы отправились в путешествие на север Италии; в мае 1901 г. «в чудной Италии» было «поразительно хорошо: все цветет, все зелено, все поет, много солнца и свету и вне, и внутри». С этого времени почти каждое лето чета Ростовцевых путешествовала по Европе и часто бывала в Риме. Весной 1926 г. М.И. написал друзьям из Нью-Хейвена: «С нетерпением жду наступления 15 мая, когда мы уезжаем в Европу. Надоела мне, вправду сказать, Америка до чертиков». В то лето Ростовцевы «совершили какое-то исключительное научное путешествие по Италии, видели никому не известные города Апулии и Калабрии, где, оказывается, чудные памятники романского периода, соборы и замки, музеи. Были в Сицилии»; побывали они и в Риме.
М.И.Ростовцев и С.М.Ростовцева. 
С.-Петербург. 1901 г. 
Черно-белая фотография на паспарту. Размер паспарту: 364х256. Размер фотографии: 204х156 
Р. X. Оп. 1-Р. Д. 104а. Л. 1

	София Михайловна Ростовцева (урожд. Кульчицкая; 1880–1962), дочь преуспевающего нотариуса, воспитанница Бестужевских курсов и слушательница М.И. Ростовцева. С.М. сотрудничала с издательством «Нового энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона, где ей принадлежит ряд биографических очерков о современных русских художниках. 
	День свадьбы М.И. и С.М.,  25 апреля 1901 г. (по ст. ст.), был отмечен снегопадом. Сначала супруги жили в доме родителей жены, потом перебрались в собственную квартиру (ул. Большая Морская, д. 34, кв. 10). С.М. поставила свой дом на широкую ногу, стала хозяйкой домашнего научно-литературного салона; завсегдатаями еженедельных журфиксов у Ростовцевых были А.А. Блок, А.И. Куприн, Н.С. Гумилев, В. Иванов. 
	Чета Ростовцевых была неразлучна; С.М. сопровождала мужа во всех поездках по России и за границу. Как правило, часть лета они проводили в Крыму, на даче у Кульчицких в Кореизе, потом путешествовали по Европе. С.М. служила для М.И. живой памятной книжкой: она держала в голове все бытовые мелочи. В 1929 г. вместе с М.И. приняла подданство США. После смерти мужа С.М. посвятила себя сохранению его научного наследия.  
М.И.Ростовцев и С.М.Ростовцева.
С.-Петербург. 1901 г.
Черно-белая фотография на паспарту. Размер паспарту: 364х256. Размер фотографии: 204х156
Р. X. Оп. 1-Р. Д. 104а. Л. 1

София Михайловна Ростовцева (урожд. Кульчицкая; 1880–1962), дочь преуспевающего нотариуса, воспитанница Бестужевских курсов и слушательница М.И. Ростовцева. С.М. сотрудничала с издательством «Нового энциклопедического словаря» Брокгауза и Ефрона, где ей принадлежит ряд биографических очерков о современных русских художниках.
День свадьбы М.И. и С.М., 25 апреля 1901 г. (по ст. ст.), был отмечен снегопадом. Сначала супруги жили в доме родителей жены, потом перебрались в собственную квартиру (ул. Большая Морская, д. 34, кв. 10). С.М. поставила свой дом на широкую ногу, стала хозяйкой домашнего научно-литературного салона; завсегдатаями еженедельных журфиксов у Ростовцевых были А.А. Блок, А.И. Куприн, Н.С. Гумилев, В. Иванов.
Чета Ростовцевых была неразлучна; С.М. сопровождала мужа во всех поездках по России и за границу. Как правило, часть лета они проводили в Крыму, на даче у Кульчицких в Кореизе, потом путешествовали по Европе. С.М. служила для М.И. живой памятной книжкой: она держала в голове все бытовые мелочи. В 1929 г. вместе с М.И. приняла подданство США. После смерти мужа С.М. посвятила себя сохранению его научного наследия.
«Императорский С.-Петербургский университет. Историко-филологический факультет. Выпуск 1896 года»
С.-Петербург. 1896 г. 
Фотоальбом-гармошка (82 фотографии на 16 листах). Размер обложки и каждого листа: 244х228. В развернутом виде: 244 х ок.1000
Р. X. Оп. 2. Д. 34. Обложка 
В альбоме нет фотографии М.И. Ростовцева, потому что в 1896 г. он находился в заграничной командировке как профессорский стипендиат С.-Петербургского университета.
«Императорский С.-Петербургский университет. Историко-филологический факультет. Выпуск 1896 года»
С.-Петербург. 1896 г.
Фотоальбом-гармошка (82 фотографии на 16 листах). Размер обложки и каждого листа: 244х228. В развернутом виде: 244 х ок.1000
Р. X. Оп. 2. Д. 34. Обложка
В альбоме нет фотографии М.И. Ростовцева, потому что в 1896 г. он находился в заграничной командировке как профессорский стипендиат С.-Петербургского университета.
То же. 
Р. X. Оп. 2. Д. 34. Л. 1 об.

	 В альбоме собраны портреты учителей М.И. и его будущих коллег. «Мы, — писал М.И., — начинающие классики, быстро, скорее чутьем поняли, чем осознали, в чем была большая сила тех немногих крупных ученых, которые составляли гордость тогдашнего петербургского филологического факультета и гордость русской филологической и исторической науки вообще».
	
Слева направо по часовой стрелке:
	Иван Васильевич Помяловский (1845–1906) занимал в С.-Петербургском университете кафедру римской словесности и по отзыву С.Ф. Платонова, «просто, ясно, изящно, научно, деловито и как-то бодро и весело вел свое преподавание». Он первым ввел в обиход университетского преподавания римскую эпиграфику. М.И. Ростовцев слушал у него курсы истории римской литературы, римских государственных древностей, энциклопедию и историю древней филологии. 	 
	 Долгое время (1887–1897) Помяловский был деканом историко-филологического факультета, проявляя при этом безграничную отзывчивость и такт. Когда возникла необходимость перевести М.И. Ростовцева из Киевского в С.-Петербургский университет, его отец, Иван Яковлевич, однокашник Помяловского, по старой памяти обратился к своему старому товарищу, и перевод прошел гладко. «И.В. Помяловский не умел, да и не любил отказывать, — вспоминал С.А.Жебелев, — и, по свойственному ему прекраснодушию, готов был посодействовать всюду и во всем, где и в чем он только мог. Много молодых ученых перебывало у Помяловского, и очень немногие из них уходили от него “с пустыми руками”», не зря его называли «его благоутробие».
	М.И. Ростовцев был одним из тех, кто не раз обращался к Помяловскому и ни в чем не получал отказа, касалось ли дело пролонгации заграничной командировки до трех лет или увеличения стипендии. Свою признательность М.И. выразил участием в сборнике статей в честь И.В. Помяловского «Commentationes Philologicae» (1897). 
	
	Василий Гаврилович Рождественский (1839–1917), протоиерей, профессор богословия С.-Петербургского университета, настоятель Петропавловской университетской церкви. За долгие годы преподавательской деятельности в Казанской и С.-Петербургской духовных академиях воспитал целую плеяду богословов и церковных иерархов. 

	Петр Васильевич Никитин (1849–1916), исследователь древнегреческой письменности и блестящий переводчик классических писателей, в годы учебы М.И. Ростовцева был одновременно ординарным профессором по кафедре греческой словесности и ректором университета.  Как и его коллеги, Никитин относился к своим профессорским обязанностям неизменно строго; его лекции, как всякая серьезная наука, были трудны для восприятия, но те немногие, кто прошел его школу, как правило, становились настоящими учеными. В их числе был и М.И. Ростовцев, посвятивший ему в статью «Свинцовые тессеры» в сборнике «Commentationes Nikitinianae» (1901). 
	Никитин был назначен ректором в трудное для университета время, наступившее после введения устава 1884 г., уничтожившего университетскую автономию (т.е. выборность ректора и профессоров университетской коллегией). Только благодаря выдающимся личным качествам Никитина, прежде всего его безграничной справедливости, время его «правления» не было омрачено конфликтами между ректором и Советом университета: Петр Васильевич имел заслуженную репутацию миротворца. По истечении обязательного четырехлетия Никитин собирался сложить с себя эту обузу, но весь Совет в полном составе отправились к нему просить его сохранить ректорство и на следующее четырехлетие, таким образом, Никитин, хотя de jure был назначенным ректором, de facto стал выборным ректором.
	Студенты ценили прямоту Никитина, его умение сказать прямо в глаза просителю: это сделать можно, этого сделать нельзя. И они знали, что в первом случае то, что обещано ректором, будет им сделано, что во втором случае — всякая настойчивость бесполезна. По словам М.И.Ростовцева, их уверенность «в кристальной чистоте его духовного облика была так крепка, что часто одна его фраза, улыбка или сдержанная, никогда не злостная насмешка действовали сильнее, чем длинные укорительные или хвалебные речи».
	
	Александр Иванович Введенский (1856–1925), философ-неокантианец, профессор по кафедре философии, славился своими лекциями. Он «излагал основы кантианства так убедительно, отчетливо, указывая на все тон¬чайшие извилины кантовской мысли, что его ученики невольно, можно сказать, становились тоже кантианцами». То же.
Р. X. Оп. 2. Д. 34. Л. 1 об.

В альбоме собраны портреты учителей М.И. и его будущих коллег. «Мы, — писал М.И., — начинающие классики, быстро, скорее чутьем поняли, чем осознали, в чем была большая сила тех немногих крупных ученых, которые составляли гордость тогдашнего петербургского филологического факультета и гордость русской филологической и исторической науки вообще».

Слева направо по часовой стрелке:
Иван Васильевич Помяловский (1845–1906) занимал в С.-Петербургском университете кафедру римской словесности и по отзыву С.Ф. Платонова, «просто, ясно, изящно, научно, деловито и как-то бодро и весело вел свое преподавание». Он первым ввел в обиход университетского преподавания римскую эпиграфику. М.И. Ростовцев слушал у него курсы истории римской литературы, римских государственных древностей, энциклопедию и историю древней филологии.
Долгое время (1887–1897) Помяловский был деканом историко-филологического факультета, проявляя при этом безграничную отзывчивость и такт. Когда возникла необходимость перевести М.И. Ростовцева из Киевского в С.-Петербургский университет, его отец, Иван Яковлевич, однокашник Помяловского, по старой памяти обратился к своему старому товарищу, и перевод прошел гладко. «И.В. Помяловский не умел, да и не любил отказывать, — вспоминал С.А.Жебелев, — и, по свойственному ему прекраснодушию, готов был посодействовать всюду и во всем, где и в чем он только мог. Много молодых ученых перебывало у Помяловского, и очень немногие из них уходили от него “с пустыми руками”», не зря его называли «его благоутробие».
М.И. Ростовцев был одним из тех, кто не раз обращался к Помяловскому и ни в чем не получал отказа, касалось ли дело пролонгации заграничной командировки до трех лет или увеличения стипендии. Свою признательность М.И. выразил участием в сборнике статей в честь И.В. Помяловского «Commentationes Philologicae» (1897).

Василий Гаврилович Рождественский (1839–1917), протоиерей, профессор богословия С.-Петербургского университета, настоятель Петропавловской университетской церкви. За долгие годы преподавательской деятельности в Казанской и С.-Петербургской духовных академиях воспитал целую плеяду богословов и церковных иерархов.

Петр Васильевич Никитин (1849–1916), исследователь древнегреческой письменности и блестящий переводчик классических писателей, в годы учебы М.И. Ростовцева был одновременно ординарным профессором по кафедре греческой словесности и ректором университета. Как и его коллеги, Никитин относился к своим профессорским обязанностям неизменно строго; его лекции, как всякая серьезная наука, были трудны для восприятия, но те немногие, кто прошел его школу, как правило, становились настоящими учеными. В их числе был и М.И. Ростовцев, посвятивший ему в статью «Свинцовые тессеры» в сборнике «Commentationes Nikitinianae» (1901).
Никитин был назначен ректором в трудное для университета время, наступившее после введения устава 1884 г., уничтожившего университетскую автономию (т.е. выборность ректора и профессоров университетской коллегией). Только благодаря выдающимся личным качествам Никитина, прежде всего его безграничной справедливости, время его «правления» не было омрачено конфликтами между ректором и Советом университета: Петр Васильевич имел заслуженную репутацию миротворца. По истечении обязательного четырехлетия Никитин собирался сложить с себя эту обузу, но весь Совет в полном составе отправились к нему просить его сохранить ректорство и на следующее четырехлетие, таким образом, Никитин, хотя de jure был назначенным ректором, de facto стал выборным ректором.
Студенты ценили прямоту Никитина, его умение сказать прямо в глаза просителю: это сделать можно, этого сделать нельзя. И они знали, что в первом случае то, что обещано ректором, будет им сделано, что во втором случае — всякая настойчивость бесполезна. По словам М.И.Ростовцева, их уверенность «в кристальной чистоте его духовного облика была так крепка, что часто одна его фраза, улыбка или сдержанная, никогда не злостная насмешка действовали сильнее, чем длинные укорительные или хвалебные речи».

Александр Иванович Введенский (1856–1925), философ-неокантианец, профессор по кафедре философии, славился своими лекциями. Он «излагал основы кантианства так убедительно, отчетливо, указывая на все тон¬чайшие извилины кантовской мысли, что его ученики невольно, можно сказать, становились тоже кантианцами».
Портрет В.Г. Васильевского в овальной раме
Санкт-Петербург. Начало 1900-х гг.
Фотография, прорисованная углем 
Размер рамы: 590х500. Размер портрета: 440х350
Р.X. Оп. 1В. Д. 66  

	Академик Василий Григорьевич Васильевский (1838–1899), признанный глава петербургской школы византиноведения последней четверти XIX в., оказал глубокое воздействие на целое поколение ученых разных гуманитарных специальностей. Учеником Васильевского называл себя и М.И. Ростовцев. Своим долгим преподаванием Васильевский укоренил византиноведение в университете, где помимо обязательного курса по истории Средних веков он вел специальные курсы и практические занятия по византийской истории. 
С 1890 г. Васильевский был редактором «Журнала Министерства народного просвещения». С его подачи престижный научный журнал давал приют «первым опытам» ученых молодого поколения. Политика журнала привела к тому, что публикация на его страницах стала непременным условием апробации работ молодых исследователей, открывая им дорогу в большую науку. Сам М.И. опубликовал здесь свою первую работу «О новейших раскопках в Помпее» (1894) и сотрудничал с журналом вплоть до его закрытия в конце 1917 г. 
Портрет В.Г. Васильевского в овальной раме
Санкт-Петербург. Начало 1900-х гг.
Фотография, прорисованная углем
Размер рамы: 590х500. Размер портрета: 440х350
Р.X. Оп. 1В. Д. 66

Академик Василий Григорьевич Васильевский (1838–1899), признанный глава петербургской школы византиноведения последней четверти XIX в., оказал глубокое воздействие на целое поколение ученых разных гуманитарных специальностей. Учеником Васильевского называл себя и М.И. Ростовцев. Своим долгим преподаванием Васильевский укоренил византиноведение в университете, где помимо обязательного курса по истории Средних веков он вел специальные курсы и практические занятия по византийской истории.
С 1890 г. Васильевский был редактором «Журнала Министерства народного просвещения». С его подачи престижный научный журнал давал приют «первым опытам» ученых молодого поколения. Политика журнала привела к тому, что публикация на его страницах стала непременным условием апробации работ молодых исследователей, открывая им дорогу в большую науку. Сам М.И. опубликовал здесь свою первую работу «О новейших раскопках в Помпее» (1894) и сотрудничал с журналом вплоть до его закрытия в конце 1917 г.
В.К. Ернштедт
[С.-Петербург]. 1890-е гг.
Черно-белая фотография. 375х255
Ф. 733. Оп. 1. Д. 65. Л. 1

	Филолог-классик Виктор Карлович Ернштедт (1854–1902) был одним из учителей М.И. Ростовцева в Петербургском университете. Многолетние занятия, острая критическая проницательность, палеографическая опытность и широкая образованность сделали В.К. серьезным конъектуральным критиком и знатоком греческой палеографии. Главные его труды посвящены критике и изданию греческих текстов, толкованию классических и византийских писателей. 
	По окончании университета М.И. имел дело с В.К. как заведующим отделом классической филологии ЖМНП. Это был единственный печатный орган по данной дисциплине на русском языке. Отдел открывал широкие возможности для научного и литературного творчества филологов-классиков России и сумел объединить их, от профессора до гимназического учителя, в единую корпорацию, независимо от их взглядов на значение и место классицизма в русской школе и русской культуре. 
В.К. Ернштедт
[С.-Петербург]. 1890-е гг.
Черно-белая фотография. 375х255
Ф. 733. Оп. 1. Д. 65. Л. 1

Филолог-классик Виктор Карлович Ернштедт (1854–1902) был одним из учителей М.И. Ростовцева в Петербургском университете. Многолетние занятия, острая критическая проницательность, палеографическая опытность и широкая образованность сделали В.К. серьезным конъектуральным критиком и знатоком греческой палеографии. Главные его труды посвящены критике и изданию греческих текстов, толкованию классических и византийских писателей.
По окончании университета М.И. имел дело с В.К. как заведующим отделом классической филологии ЖМНП. Это был единственный печатный орган по данной дисциплине на русском языке. Отдел открывал широкие возможности для научного и литературного творчества филологов-классиков России и сумел объединить их, от профессора до гимназического учителя, в единую корпорацию, независимо от их взглядов на значение и место классицизма в русской школе и русской культуре.
Николай Васильевич Розанов (1868–1940)
Портрет Ф.Ф.Зелинского
Санкт-Петербург. [1906–1907 гг.]
Уголь, бумага наклеена на картон. 570х450
Ф. 977. Оп. 1. Д. 34. Л. 1
 
	Портрет из фонда Ф.Ф. Зелинского поступил в 1966 г. от его дочери, Л.Ф. Бенешевич; в нижней части стоит подпись-автограф художника: «Н. Розанов». Имеется указание, что портрет был выполнен на квартире скульптора Владимира Александровича Беклемишева в Петербурге
	Фаддей Францевич Зелинский (1859–1944), разносторонний исследователь античной литературы и религии и их влияния на европейскую культуру, проложил новые пути в науке о древности, дополнив традиционный филологический метод  изучения древних литератур широкими обобщениями и умением интуитивно проникаться прошлым. По словам М.И. Ростовцева, отличительная черта трудов Ф.Ф. — «блестящее соединение острого анализа и глубокого философского и психологического синтеза». Зелинский называл Ростовцева своим самым талантливым учеником, а М.И. причислял его к своим главным учителям, восприняв от него подход к целостному изучению античности.  
	«Импрессионист» науки, несравненный знаток мировой культуры, Зелинский смотрел на античность как на животворящее культурное семя, способное обогатить национальную культуру, и вдохновенно оплодотворял семенем античности российскую почву. Научная деятельность Зелинского, его художественное творчество, а также имевшее оглушительный успех преподавание воздействовали на широкий круг российской интеллигенции, пробуждали широкий интерес к античной культуре и в известной мере примирили общественное мнение с прежде ненавистным классицизмом, насаждаемым в казенных гимназиях.
	В отличие от Ростовцева Зелинский не был избран в ординарные академики с твердым ежегодным жалованьем. За свою литературную деятельность и культуртрегерство он был отмечен избранием в почетные академики по разряду изящной словесности. В записке о его трудах, которую составил почетный академик К.К. Арсеньев и подписали  почетные академики А. Кони и Нестор Котляревский, отмечено: «Ф.Ф. Зелинский соединяет достоинства исследователя, овладевшего всем материалом своей науки, проложившего в ней новые пути, но не замкнувшегося в ее рамки, с мастерством художника, всюду вносящего движение и жизнь». Избрание Зелинского в 1916 г. в Академию наук за литературные труды, пожалуй, можно рассматривать как слабую параллель к награде в 1902 г. Теодора Моммзена Нобелевской премией по литературе, с формулировкой «величайшему существующему мастеру исторической литературы с особым упоминанием монументального труда „Римская история“».
	Зелинский был отзывчив к культурным проблемам и запросам современного ему общества и широко понимал свою просветительскую миссию, он имел немало друзей и почитателей среди литераторов и художников. В их числе был скульптор Владимир Александрович Беклемишев, на квартире у которого художник Николай Васильевич Розанов написал портрет ученого, обладавшего импозантной внешностью — одухотворенное лицо, вдохновенный взгляд.  
	Портрет соответствует словесному описанию слушателями Ф.Ф., которые отмечали его зевсоподобную наружность и осанку. Вот каким он запомнился Н.П. Анциферову в 1908 г.: «Свой курс Зелинский обычно читал в классическом семина-рии, где у стен были собраны фрагменты античных стел, сарко¬фагов и статуй. Это окружение гармонировало с обликом про¬фессора. Его портрет хотелось писать на таком именно фоне. Фаддей Францевич был высок. Его выпуклый лоб куполом вен¬чал лицо. Темные с проседью волосы виясь обрамляли чуть закинутую голову. Слегка курчавая борода напоминала бороду Софокла; в его глазах, широко раскрытых, казалось, отражался тот мир, который он воскрешал своей вдохновенной речью. Го¬ворил он медленно, торжественно, слегка сквозь зубы, и казалось, что слово его было обращено не к нам, что он направлял свою речь через наши головы — отдаленным слушателям. Порой голос его дрожал и слеза блестела на его глазах, по¬хожих на глаза оленя». Выразительный словесный портрет Зелинского оставил Б.В. Варнеке: «Сама наружность располагала к нему. Высокий сильный альпинист с пламенными очами на высоко поднятой голове, он являлся в нашей серенькой среде каким-то выходцем из галереи героев Sturm- und Drangsperiode. Убежден, что в любой, даже самой избранной среде, он явился бы отмеченным особыми дарами. На лекциях эта одаренность проявлялась во всем: величавая художественность построения каждой лекции, продуманной до мелочей, полное отсутствие всяких конспектов и шпаргалок, знание на память множества стихов из Горация, целиков всех трех трагиков и Аристофана. Это подавляло студентов; умение всякий вопрос поднять на значительную высоту общекультурного значения придавало изложению особый интерес».
Николай Васильевич Розанов (1868–1940)
Портрет Ф.Ф.Зелинского
Санкт-Петербург. [1906–1907 гг.]
Уголь, бумага наклеена на картон. 570х450
Ф. 977. Оп. 1. Д. 34. Л. 1

Портрет из фонда Ф.Ф. Зелинского поступил в 1966 г. от его дочери, Л.Ф. Бенешевич; в нижней части стоит подпись-автограф художника: «Н. Розанов». Имеется указание, что портрет был выполнен на квартире скульптора Владимира Александровича Беклемишева в Петербурге
Фаддей Францевич Зелинский (1859–1944), разносторонний исследователь античной литературы и религии и их влияния на европейскую культуру, проложил новые пути в науке о древности, дополнив традиционный филологический метод изучения древних литератур широкими обобщениями и умением интуитивно проникаться прошлым. По словам М.И. Ростовцева, отличительная черта трудов Ф.Ф. — «блестящее соединение острого анализа и глубокого философского и психологического синтеза». Зелинский называл Ростовцева своим самым талантливым учеником, а М.И. причислял его к своим главным учителям, восприняв от него подход к целостному изучению античности.
«Импрессионист» науки, несравненный знаток мировой культуры, Зелинский смотрел на античность как на животворящее культурное семя, способное обогатить национальную культуру, и вдохновенно оплодотворял семенем античности российскую почву. Научная деятельность Зелинского, его художественное творчество, а также имевшее оглушительный успех преподавание воздействовали на широкий круг российской интеллигенции, пробуждали широкий интерес к античной культуре и в известной мере примирили общественное мнение с прежде ненавистным классицизмом, насаждаемым в казенных гимназиях.
В отличие от Ростовцева Зелинский не был избран в ординарные академики с твердым ежегодным жалованьем. За свою литературную деятельность и культуртрегерство он был отмечен избранием в почетные академики по разряду изящной словесности. В записке о его трудах, которую составил почетный академик К.К. Арсеньев и подписали почетные академики А. Кони и Нестор Котляревский, отмечено: «Ф.Ф. Зелинский соединяет достоинства исследователя, овладевшего всем материалом своей науки, проложившего в ней новые пути, но не замкнувшегося в ее рамки, с мастерством художника, всюду вносящего движение и жизнь». Избрание Зелинского в 1916 г. в Академию наук за литературные труды, пожалуй, можно рассматривать как слабую параллель к награде в 1902 г. Теодора Моммзена Нобелевской премией по литературе, с формулировкой «величайшему существующему мастеру исторической литературы с особым упоминанием монументального труда „Римская история“».
Зелинский был отзывчив к культурным проблемам и запросам современного ему общества и широко понимал свою просветительскую миссию, он имел немало друзей и почитателей среди литераторов и художников. В их числе был скульптор Владимир Александрович Беклемишев, на квартире у которого художник Николай Васильевич Розанов написал портрет ученого, обладавшего импозантной внешностью — одухотворенное лицо, вдохновенный взгляд.
Портрет соответствует словесному описанию слушателями Ф.Ф., которые отмечали его зевсоподобную наружность и осанку. Вот каким он запомнился Н.П. Анциферову в 1908 г.: «Свой курс Зелинский обычно читал в классическом семина-рии, где у стен были собраны фрагменты античных стел, сарко¬фагов и статуй. Это окружение гармонировало с обликом про¬фессора. Его портрет хотелось писать на таком именно фоне. Фаддей Францевич был высок. Его выпуклый лоб куполом вен¬чал лицо. Темные с проседью волосы виясь обрамляли чуть закинутую голову. Слегка курчавая борода напоминала бороду Софокла; в его глазах, широко раскрытых, казалось, отражался тот мир, который он воскрешал своей вдохновенной речью. Го¬ворил он медленно, торжественно, слегка сквозь зубы, и казалось, что слово его было обращено не к нам, что он направлял свою речь через наши головы — отдаленным слушателям. Порой голос его дрожал и слеза блестела на его глазах, по¬хожих на глаза оленя». Выразительный словесный портрет Зелинского оставил Б.В. Варнеке: «Сама наружность располагала к нему. Высокий сильный альпинист с пламенными очами на высоко поднятой голове, он являлся в нашей серенькой среде каким-то выходцем из галереи героев Sturm- und Drangsperiode. Убежден, что в любой, даже самой избранной среде, он явился бы отмеченным особыми дарами. На лекциях эта одаренность проявлялась во всем: величавая художественность построения каждой лекции, продуманной до мелочей, полное отсутствие всяких конспектов и шпаргалок, знание на память множества стихов из Горация, целиков всех трех трагиков и Аристофана. Это подавляло студентов; умение всякий вопрос поднять на значительную высоту общекультурного значения придавало изложению особый интерес».
Профессора историко-филологического факультета С.-Петербургского университета
С.-Петербург. 1 октября 1913 г. 
Фотография на паспарту. Размер паспарту: 480х680. Размер фотографии: 275х476
Р.X. Оп. 2. Д. 95. Л. 1

Педагогическая деятельность М.И. Ростовцева в Петербургском университете началась 1 января 1899 г., когда он был зачислен приват-доцентом по кафедре римской словесности; 1 июня 1903 г., вскоре после защиты докторской диссертации, М.И. стал экстраординарным профессором, а 10 ноября 1908 г. — ординарным профессором по кафедре классической филологии. 
	В 1910-е гг. на историко-филологическом факультете столичного университета сосредоточились  лучшие силы российской гуманитарной науки, и данная фотография является тому подтверждением.

Сидят слева направо: орд. проф. по кафедре всеобщей истории Борис Александрович Тураев, заслуженный орд. проф. (вне штата) по кафедре русской истории  Сергей Федорович Платонов, орд. проф. (вне штата) по кафедре русской словесности Илья Александрович Шляпкин, декан факультета, заслуженный и.д. орд. проф. по кафедре романо-германской филологии Федор Александрович Браун, заслуженный орд. проф. (вне штата) по кафедре классической филологии Фаддей Францевич Зелинский, заслуженный экстраорд. проф. по кафедре сравнительного языкознания Сергей Константинович Булич, орд. проф. по кафедре классической филологии Сергей Александрович Жебелёв, орд. проф. по кафедре классической филологии Михаил Иванович Ростовцев, сверхштатный орд. проф. по кафедре русского языка и словесности Алексей Александрович Шахматов. 
	Стоят слева направо: орд. проф. по кафедре теории и истории искусств Дмитрий Власьевич Айналов, секретарь факультета, орд. проф. по кафедре романо-германской филологии Дмитрий Константинович Петров, и.д. орд. проф. по кафедре всеобщей истории Иван Михайлович Гревс, заслуженный и.д. орд. проф. (вне штата) по кафедре философии Александр Иванович Введенский, сверхштатн. орд. проф. по кафедре всеобщей истории Николай Иванович Кареев, ректор университета, орд. проф. по кафедре всеобщей истории Эрвин Давидович Гримм, засл. орд. проф. (вне штата) Иван Александрович Бодуэн де Куртене, и.д. экстраорд. проф. по кафедре истории церкви Иван Дмитриевич Андреев, засл. орд. проф. по кафедре славянской филологии Петр Алексеевич Лавров. 
Профессора историко-филологического факультета С.-Петербургского университета
С.-Петербург. 1 октября 1913 г.
Фотография на паспарту. Размер паспарту: 480х680. Размер фотографии: 275х476
Р.X. Оп. 2. Д. 95. Л. 1

Педагогическая деятельность М.И. Ростовцева в Петербургском университете началась 1 января 1899 г., когда он был зачислен приват-доцентом по кафедре римской словесности; 1 июня 1903 г., вскоре после защиты докторской диссертации, М.И. стал экстраординарным профессором, а 10 ноября 1908 г. — ординарным профессором по кафедре классической филологии.
В 1910-е гг. на историко-филологическом факультете столичного университета сосредоточились лучшие силы российской гуманитарной науки, и данная фотография является тому подтверждением.

Сидят слева направо: орд. проф. по кафедре всеобщей истории Борис Александрович Тураев, заслуженный орд. проф. (вне штата) по кафедре русской истории Сергей Федорович Платонов, орд. проф. (вне штата) по кафедре русской словесности Илья Александрович Шляпкин, декан факультета, заслуженный и.д. орд. проф. по кафедре романо-германской филологии Федор Александрович Браун, заслуженный орд. проф. (вне штата) по кафедре классической филологии Фаддей Францевич Зелинский, заслуженный экстраорд. проф. по кафедре сравнительного языкознания Сергей Константинович Булич, орд. проф. по кафедре классической филологии Сергей Александрович Жебелёв, орд. проф. по кафедре классической филологии Михаил Иванович Ростовцев, сверхштатный орд. проф. по кафедре русского языка и словесности Алексей Александрович Шахматов.
Стоят слева направо: орд. проф. по кафедре теории и истории искусств Дмитрий Власьевич Айналов, секретарь факультета, орд. проф. по кафедре романо-германской филологии Дмитрий Константинович Петров, и.д. орд. проф. по кафедре всеобщей истории Иван Михайлович Гревс, заслуженный и.д. орд. проф. (вне штата) по кафедре философии Александр Иванович Введенский, сверхштатн. орд. проф. по кафедре всеобщей истории Николай Иванович Кареев, ректор университета, орд. проф. по кафедре всеобщей истории Эрвин Давидович Гримм, засл. орд. проф. (вне штата) Иван Александрович Бодуэн де Куртене, и.д. экстраорд. проф. по кафедре истории церкви Иван Дмитриевич Андреев, засл. орд. проф. по кафедре славянской филологии Петр Алексеевич Лавров.
Преподаватели и слушательницы Высших женских (Бестужевских) курсов 
Санкт-Петербург. Фотоателье «Рейсерт и Флиге» на Большой Морской ул., д. 15
1908 г. 
Черно-белая фотография на паспарту. Размер паспарту: 480х640. Размер фотографии: 315х490
Ф. 977. Оп. 1. Д. 47. Л. 1

В 1898-1917 гг М.И. Ростовцев читал общий курс истории Рима и вел семинарии. Курсистки называли его «наш РИМ». Бестужевка М.Е. Сергеенко (1891–1987, выпускница 1914 г.), филолог-классик и блистательный переводчик древних и раннехристианских авторов, до конца жизни хранила о Ростовцеве благоговейную память: «С какой щемящей отрадой вызываю я в памяти его облик: невысокую коренастую фигуру с волосами бобриком, и бритым квадратным лицом римлянина. Был он неумолимо строг, беспощадно требователен к нашей работе и трогательно заботлив о нас, наш грозный учитель и старший брат. Он беспокоился, хороша ли квартира, где мы живем (общежития ведь не было), беспокоился о том, есть ли у нас деньги на жизнь, снабжал нас книгами из своей богатой библиотеки, устраивал на работу, помогал словом и делом. Он знал своих учениц, любил их и любил их учить. Занятия у него захватывали круто и властно. Время для нас, учениц семинария, мерялось промежутками от четверга до четверга, т.е. от одного занятия до другого, и свободным был только четверговый вечер, остальные дни надо было “готовиться к Ростовцеву”. Читался ли текст древнего автора, читались ли надписи — все нужно было комментировать, и обязанность эта распределялась между слушательницами. Комментарий был делом нелегким: перебирали груды материала, часто упускали нужное, терялись среди сшибок противоречивых утверждений. А надо было прийти к каким-то стойким заключениям и обосновать их. “Судагыня (Михаил Иванович слегка картавил), важно не то, что вам кажется, а то, что есть на самом деле: благоволите это доказать: quod est demonstrandum” — слова эти были постоянно на устах нашего учителя, и до сих пор они звучат для меня, как колокол, зовущий на верную дорогу. В семинарии Ростовцева мы узнавали многое, но важнее всяких знаний было знакомство с методом разработки исторического материала. Можно было возвести самое причудливое здание: требовалось утвердить его прочность вескими, добротными фактами. И приходилось признавать, что ошибся, если возведенная постройка, так пленявшая юный ум своей стройностью, не выдерживала напора свидетельств, проскользнувших сквозь пальцы, еще не цепкие, еще не навыкшие исследовательской хватке. Михаил Иванович не терпел голых теорий, работы &#224; these считал позором и бесчестьем для науки. “Богиня строгая”, она могла снизойти к невольным ошибкам и заблуждениям, но гневно анафемствовала предвзятость и ложь. Она требовала честности, и каждое занятие у Михаила Ивановича учило нас этой честности, честности исторического исследования. Это требование было выше всяких авторитетов, и перед ним равно склоняли головы и светила науки, и новички. Помню такой случай: как-то я заявила Михаилу Ивановичу, что он ошибается, что этот текст надо толковать иначе и вот почему. Голос у меня осекался от страха, но щенки — народ принципиальный. И наш учитель, ученый уже с европейским именем, подумав и задав мне несколько вопросов, признал правоту щенка. Можно ли дать урок красноречивее?».
	
	Первый ряд: на полу сидят Е.И. Платонова, Хохрякова, Кримечицкая, Чурсина, Гофман, Гаген-Торн (за ней Брюллова), Ф. Самсон, Гиммельстьерне, ?, ?, ?, З. Иванова, Кусовникова, Горунович, Т.Б. Шапирова-Лозинская, К.В. Флоровская.
	Второй ряд. Сидят слева направо: Иван Иванович Лапшин (1870–1952), Сергей Михайлович Середонин (1860–1914), Эдвин Давидович Гримм (1870–1940), Вера Викторовна Петухова (Митрофанова, 1874–1942), Фаддей Францевич Зелинский (1859–1944), Николай Иванович Кареев (1850–1931), директор курсов Виктор Андреевич Фаусек (1861–1910), Иван Михайлович Гревс (1860–1941), Ольга Антоновна Добиаш-Рождественская (1874–1939), Федор Александрович Браун (1862–1942), Дмитрий Константинович Петров (1872–1925), неизв., Софья Ивановна Протасова (?)  (1878–1946).
	Третий ряд. Стоят слева направо: Яков Лазаревич Барсков (1863–1938), курсистка О.Э. Эльманович, неизв., курсистки С.М. Глаголева-Данини и Таручина, Александр Германович Вульфиус (1880–1941), Василий Васильевич Сиповский (1872–1930), Михаил Иванович Ростовцев, Сергей Константинович Булич (1859–1921), Евгений Августович Лёве (1856–1913), Дмитрий Власьевич Айналов (1862–1939), Михаил Иванович Каринский (?) (1840–1917), Антон Владимирович Карташов (1875–1960), курсистки Бондарева, Фогельсон, Черепнина (?). 
	Предпоследний ряд: крайний слева Михаил Александрович Полиевктов (1872–1942).
	Последний ряд: Илья Александрович Шляпкин (1858–1918), курсистки В.С. Глинка, З. Мальцева, М. Винблад, Огиевич, Е.И. Мартышкина, С.В. Меликова (в центре в белой блузе с галстуком), (ниже справа от нее — М.И.Максимова), Швейкина, Колобова, ?, Ильяшенко, Сергей Федорович Платонов (1860–1933), курсистки.
Преподаватели и слушательницы Высших женских (Бестужевских) курсов
Санкт-Петербург. Фотоателье «Рейсерт и Флиге» на Большой Морской ул., д. 15
1908 г.
Черно-белая фотография на паспарту. Размер паспарту: 480х640. Размер фотографии: 315х490
Ф. 977. Оп. 1. Д. 47. Л. 1

В 1898-1917 гг М.И. Ростовцев читал общий курс истории Рима и вел семинарии. Курсистки называли его «наш РИМ». Бестужевка М.Е. Сергеенко (1891–1987, выпускница 1914 г.), филолог-классик и блистательный переводчик древних и раннехристианских авторов, до конца жизни хранила о Ростовцеве благоговейную память: «С какой щемящей отрадой вызываю я в памяти его облик: невысокую коренастую фигуру с волосами бобриком, и бритым квадратным лицом римлянина. Был он неумолимо строг, беспощадно требователен к нашей работе и трогательно заботлив о нас, наш грозный учитель и старший брат. Он беспокоился, хороша ли квартира, где мы живем (общежития ведь не было), беспокоился о том, есть ли у нас деньги на жизнь, снабжал нас книгами из своей богатой библиотеки, устраивал на работу, помогал словом и делом. Он знал своих учениц, любил их и любил их учить. Занятия у него захватывали круто и властно. Время для нас, учениц семинария, мерялось промежутками от четверга до четверга, т.е. от одного занятия до другого, и свободным был только четверговый вечер, остальные дни надо было “готовиться к Ростовцеву”. Читался ли текст древнего автора, читались ли надписи — все нужно было комментировать, и обязанность эта распределялась между слушательницами. Комментарий был делом нелегким: перебирали груды материала, часто упускали нужное, терялись среди сшибок противоречивых утверждений. А надо было прийти к каким-то стойким заключениям и обосновать их. “Судагыня (Михаил Иванович слегка картавил), важно не то, что вам кажется, а то, что есть на самом деле: благоволите это доказать: quod est demonstrandum” — слова эти были постоянно на устах нашего учителя, и до сих пор они звучат для меня, как колокол, зовущий на верную дорогу. В семинарии Ростовцева мы узнавали многое, но важнее всяких знаний было знакомство с методом разработки исторического материала. Можно было возвести самое причудливое здание: требовалось утвердить его прочность вескими, добротными фактами. И приходилось признавать, что ошибся, если возведенная постройка, так пленявшая юный ум своей стройностью, не выдерживала напора свидетельств, проскользнувших сквозь пальцы, еще не цепкие, еще не навыкшие исследовательской хватке. Михаил Иванович не терпел голых теорий, работы à these считал позором и бесчестьем для науки. “Богиня строгая”, она могла снизойти к невольным ошибкам и заблуждениям, но гневно анафемствовала предвзятость и ложь. Она требовала честности, и каждое занятие у Михаила Ивановича учило нас этой честности, честности исторического исследования. Это требование было выше всяких авторитетов, и перед ним равно склоняли головы и светила науки, и новички. Помню такой случай: как-то я заявила Михаилу Ивановичу, что он ошибается, что этот текст надо толковать иначе и вот почему. Голос у меня осекался от страха, но щенки — народ принципиальный. И наш учитель, ученый уже с европейским именем, подумав и задав мне несколько вопросов, признал правоту щенка. Можно ли дать урок красноречивее?».

Первый ряд: на полу сидят Е.И. Платонова, Хохрякова, Кримечицкая, Чурсина, Гофман, Гаген-Торн (за ней Брюллова), Ф. Самсон, Гиммельстьерне, ?, ?, ?, З. Иванова, Кусовникова, Горунович, Т.Б. Шапирова-Лозинская, К.В. Флоровская.
Второй ряд. Сидят слева направо: Иван Иванович Лапшин (1870–1952), Сергей Михайлович Середонин (1860–1914), Эдвин Давидович Гримм (1870–1940), Вера Викторовна Петухова (Митрофанова, 1874–1942), Фаддей Францевич Зелинский (1859–1944), Николай Иванович Кареев (1850–1931), директор курсов Виктор Андреевич Фаусек (1861–1910), Иван Михайлович Гревс (1860–1941), Ольга Антоновна Добиаш-Рождественская (1874–1939), Федор Александрович Браун (1862–1942), Дмитрий Константинович Петров (1872–1925), неизв., Софья Ивановна Протасова (?) (1878–1946).
Третий ряд. Стоят слева направо: Яков Лазаревич Барсков (1863–1938), курсистка О.Э. Эльманович, неизв., курсистки С.М. Глаголева-Данини и Таручина, Александр Германович Вульфиус (1880–1941), Василий Васильевич Сиповский (1872–1930), Михаил Иванович Ростовцев, Сергей Константинович Булич (1859–1921), Евгений Августович Лёве (1856–1913), Дмитрий Власьевич Айналов (1862–1939), Михаил Иванович Каринский (?) (1840–1917), Антон Владимирович Карташов (1875–1960), курсистки Бондарева, Фогельсон, Черепнина (?).
Предпоследний ряд: крайний слева Михаил Александрович Полиевктов (1872–1942).
Последний ряд: Илья Александрович Шляпкин (1858–1918), курсистки В.С. Глинка, З. Мальцева, М. Винблад, Огиевич, Е.И. Мартышкина, С.В. Меликова (в центре в белой блузе с галстуком), (ниже справа от нее — М.И.Максимова), Швейкина, Колобова, ?, Ильяшенко, Сергей Федорович Платонов (1860–1933), курсистки.
Н.П. Кондаков с учениками
Санкт-Петербург. Июль-сентябрь 1895 г.
Черно-белая фотография. Съемка К. Шапиро. 120х190
Ф. 729. Оп. 1. Д. 86. Л. 20

	Никодим Павлович Кондаков (1844–1925), «архистратиг русской археологии», как его назвал В.В. Стасов, создал новую самостоятельную научную дисциплину — историю византийского искусства, прежде считавшегося мертвым и «оцепеневшим» в своем развитии. По словам В.Н. Бенешевича, Кондаков «один сделал для византийского искусства и для византийской археологии больше, чем кажется возможным для человеческих сил, и оставил после себя длинный ряд продолжателей своего дела, с гордостью признающих себя его учениками».
	Эрудиция и талант Н.П. Кондакова сделали его своего рода духовным отцом целой «кондаковской» школы. В 1888–1897 гг. его научно-педагогическая деятельность сосредоточилась в Петербургском университете, где он занимал кафедру теории и истории искусств и заведовал Музеем древностей. 
	В 1890–1892 гг. (на третьем и четвертом курсах) М.И. занимался у Кондакова вопросами истории античного искусства и под его влиянием обратился к изучению истории и археологии Помпей. На семинаре Кондакова М.И. сделал свой первый научный доклад, посвященный декоративной живописи Помпей, и подготовил об этом городе конкурсное сочинение, удостоенное золотой медали. 
	Как впоследствии вспоминал М.И. Ростовцев, «атмосфера его лекций была заразительна, атмосфера того Музея древностей Петербургского университета, в котором затем протекла значительная часть моей научной жизни. Если не прямо от Н.П., то от того кружка, который создался в Музее древностей и где другим гениальным вдохновителем был Ф.Ф. Соколов, с которым мне не пришлось поработать, я воспринял его энтузиазм к древности, его любовь к памятникам, его метод к строгому и точному знанию <…> Я впервые стал ощущать, что без археологии в истории древностей далеко не уйдешь. И это, конечно, шло прямо от Н.П. Чистым археологом я не сделался, как не сделался и классическим филологии. Но я пытался и пытаюсь быть историком древности, понимание которой основано и зиждется на археологии и классической филологии». 
	Вместе с М.И. Ростовцевым серьезную научную подготовку у Н.П. получили многие молодые ученые. 
	Слева направо: Александр Николаевич Щукарев (1861–1900); Сергей Александрович Жебелёв (1867–1941), Никодим Павлович Кондаков, Борис Владимирович Фармаковский (1870–1928). 
Н.П. Кондаков с учениками
Санкт-Петербург. Июль-сентябрь 1895 г.
Черно-белая фотография. Съемка К. Шапиро. 120х190
Ф. 729. Оп. 1. Д. 86. Л. 20

Никодим Павлович Кондаков (1844–1925), «архистратиг русской археологии», как его назвал В.В. Стасов, создал новую самостоятельную научную дисциплину — историю византийского искусства, прежде считавшегося мертвым и «оцепеневшим» в своем развитии. По словам В.Н. Бенешевича, Кондаков «один сделал для византийского искусства и для византийской археологии больше, чем кажется возможным для человеческих сил, и оставил после себя длинный ряд продолжателей своего дела, с гордостью признающих себя его учениками».
Эрудиция и талант Н.П. Кондакова сделали его своего рода духовным отцом целой «кондаковской» школы. В 1888–1897 гг. его научно-педагогическая деятельность сосредоточилась в Петербургском университете, где он занимал кафедру теории и истории искусств и заведовал Музеем древностей.
В 1890–1892 гг. (на третьем и четвертом курсах) М.И. занимался у Кондакова вопросами истории античного искусства и под его влиянием обратился к изучению истории и археологии Помпей. На семинаре Кондакова М.И. сделал свой первый научный доклад, посвященный декоративной живописи Помпей, и подготовил об этом городе конкурсное сочинение, удостоенное золотой медали.
Как впоследствии вспоминал М.И. Ростовцев, «атмосфера его лекций была заразительна, атмосфера того Музея древностей Петербургского университета, в котором затем протекла значительная часть моей научной жизни. Если не прямо от Н.П., то от того кружка, который создался в Музее древностей и где другим гениальным вдохновителем был Ф.Ф. Соколов, с которым мне не пришлось поработать, я воспринял его энтузиазм к древности, его любовь к памятникам, его метод к строгому и точному знанию <…> Я впервые стал ощущать, что без археологии в истории древностей далеко не уйдешь. И это, конечно, шло прямо от Н.П. Чистым археологом я не сделался, как не сделался и классическим филологии. Но я пытался и пытаюсь быть историком древности, понимание которой основано и зиждется на археологии и классической филологии».
Вместе с М.И. Ростовцевым серьезную научную подготовку у Н.П. получили многие молодые ученые.
Слева направо: Александр Николаевич Щукарев (1861–1900); Сергей Александрович Жебелёв (1867–1941), Никодим Павлович Кондаков, Борис Владимирович Фармаковский (1870–1928).
«Свободная Академия»: группа ученых на чествовании 70-летия Н.П. Кондакова 
Петроград. Ноябрь 1914 г. 
Черно-белая фотография на паспарту. Размер паспарту: 335х565. Размер фотографии: 266х495
Ф. 192. Оп. 3. Д. 203. Л. 1

	Воздавая в 1916 г. дань уважения заслугам своего старшего коллеги как «творца научной истории византийского искусства как в области идейной, так и в области, если так можно выразиться, материальной», М.И. Ростовцев обратил особое внимание на метод его работы: «Везде — в церквах и монастырях, в руинах и музеях, в библиотеках и архивах, в сакристиях и у торговцев древностями и частных коллекционеров — Никодим Павлович находил новые и новые памятники византийского художественного творчества. Своим острым взором подмечал их особенности, своим художественным чутьем определял их стиль и эпоху, строя из отдельных мелких определений и наблюдений свое широкое понимание общей художественной эволюции и ее адептов». 
	Обладая талантом исследователя, Н.П. учил своих учеников ценить и понимать материальную культуру прошлого, обучал их научным приемам работы с памятниками искусства, развивал и «натаскивал» их художественное чутье. В Петербурге по субботам Н.П. Кондаков вел у себя на дому практические занятия, где шло «приобщение к ремеслу» нескольких поколений исследователей. Сами участники этого домашнего семинария называли его «Свободной академией». 
	Осенью 1914 г. ученики и почитатели таланта Н.П. собрались, чтобы поздравить своего мэтра с 70-летним юбилеем (Кондаков родился 1/13 ноября 1844 г.). В этот день была сделана групповая фотография «Свободной академии». Через 10 лет С.А. Жебелёв послал свой экземпляр фотографии Н.П. Кондакову в Прагу, где он жил в эмиграции. Свое подношение он сопроводил словами: «Представьте себе, что все оставшиеся в живых изображенные лица прибыли к Вам ко дню Вашего рождения. Это — все, что по сложившимся обстоятельствам в настоящее время можно сделать, — жить представлениями, а не реальной действительностью». 
	Под фотографией на паспарту наклеены бумажки с фамилиями изображенных лиц, однако некоторые из присутствующих отождествлены неправильно. 
	Сидят слева направо: Б.А. Тураев, В.Н. Бенешевич, Г.И. Котов, Д.В. Айналов, М.А. Капустин, Н.П. Кондаков, С.М. Ростовцева, С.А. Жебелев, М.И. Ростовцев. 
	Стоят слева направо: Г.Ф. Церетели, А.А. Васильев, Б.В. Фармаковский, Н.Л. Окунев, В.А. Плотников, Н.А. Смирнов, Я.И. Смирнов, Н.Н. Глубоковский, А.А. Дмитриевский, В.Т. Георгиевский, Ф.И. Покровский, С.Н. Кондаков. 
«Свободная Академия»: группа ученых на чествовании 70-летия Н.П. Кондакова
Петроград. Ноябрь 1914 г.
Черно-белая фотография на паспарту. Размер паспарту: 335х565. Размер фотографии: 266х495
Ф. 192. Оп. 3. Д. 203. Л. 1

Воздавая в 1916 г. дань уважения заслугам своего старшего коллеги как «творца научной истории византийского искусства как в области идейной, так и в области, если так можно выразиться, материальной», М.И. Ростовцев обратил особое внимание на метод его работы: «Везде — в церквах и монастырях, в руинах и музеях, в библиотеках и архивах, в сакристиях и у торговцев древностями и частных коллекционеров — Никодим Павлович находил новые и новые памятники византийского художественного творчества. Своим острым взором подмечал их особенности, своим художественным чутьем определял их стиль и эпоху, строя из отдельных мелких определений и наблюдений свое широкое понимание общей художественной эволюции и ее адептов».
Обладая талантом исследователя, Н.П. учил своих учеников ценить и понимать материальную культуру прошлого, обучал их научным приемам работы с памятниками искусства, развивал и «натаскивал» их художественное чутье. В Петербурге по субботам Н.П. Кондаков вел у себя на дому практические занятия, где шло «приобщение к ремеслу» нескольких поколений исследователей. Сами участники этого домашнего семинария называли его «Свободной академией».
Осенью 1914 г. ученики и почитатели таланта Н.П. собрались, чтобы поздравить своего мэтра с 70-летним юбилеем (Кондаков родился 1/13 ноября 1844 г.). В этот день была сделана групповая фотография «Свободной академии». Через 10 лет С.А. Жебелёв послал свой экземпляр фотографии Н.П. Кондакову в Прагу, где он жил в эмиграции. Свое подношение он сопроводил словами: «Представьте себе, что все оставшиеся в живых изображенные лица прибыли к Вам ко дню Вашего рождения. Это — все, что по сложившимся обстоятельствам в настоящее время можно сделать, — жить представлениями, а не реальной действительностью».
Под фотографией на паспарту наклеены бумажки с фамилиями изображенных лиц, однако некоторые из присутствующих отождествлены неправильно.
Сидят слева направо: Б.А. Тураев, В.Н. Бенешевич, Г.И. Котов, Д.В. Айналов, М.А. Капустин, Н.П. Кондаков, С.М. Ростовцева, С.А. Жебелев, М.И. Ростовцев.
Стоят слева направо: Г.Ф. Церетели, А.А. Васильев, Б.В. Фармаковский, Н.Л. Окунев, В.А. Плотников, Н.А. Смирнов, Я.И. Смирнов, Н.Н. Глубоковский, А.А. Дмитриевский, В.Т. Георгиевский, Ф.И. Покровский, С.Н. Кондаков.
Фотопортрет А.Н. Щукарева.
Фотография на паспарту. Размер паспарту: 105х66. Размер фотографии: 90х57
Ф. 729. Оп. 1. Д. 92. Л. 3

Александр Николаевич Щукарев (1861–1900), историк, специалист в области античной истории и культуры; автор фундаментального труда по афинской хронологии эллинистического времени «Исследования в области каталога афинских архонтов III века до Р. Х. (300–265 г. до Р. Х.)» (СПб., 1889), а также «Лекций по истории искусства эпохи Возрождения с введением о средневековом искусстве» (СПб., 1897) и «Лекций по истории искусства» (СПб., 1899). Выпускник историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета (1885). С 1891 г. работал в Петербургском университете в должности приват-доцента, сначала по кафедре всеобщей истории, а с 1897 г. — по кафедре теории и истории искусств.
М.И. Ростовцев был знаком с А.Н. Щукаревым по Санкт-Петербургскому университету. А.Н. Щукарев был одним из старших членов кружка, в который входил и М.И. Ростовцев, сложившегося вокруг выдающегося знатока византийского и древнерусского искусства, профессора кафедры истории искусств Санкт-Петербургского университета Н.П. Кондакова (1844–1925). Кружок его учеников, объединенных общим интересом к памятникам древнего изобразительного искусства и личности учителя, получил шутливое название «фактопоклонников» или «Свободной академии». 
М.И. Ростовцев — автор опубликованного в ЖМНП некролога о А.Н. Щукареве.

Фотопортрет А.Н. Щукарева.
Фотография на паспарту. Размер паспарту: 105х66. Размер фотографии: 90х57
Ф. 729. Оп. 1. Д. 92. Л. 3

Александр Николаевич Щукарев (1861–1900), историк, специалист в области античной истории и культуры; автор фундаментального труда по афинской хронологии эллинистического времени «Исследования в области каталога афинских архонтов III века до Р. Х. (300–265 г. до Р. Х.)» (СПб., 1889), а также «Лекций по истории искусства эпохи Возрождения с введением о средневековом искусстве» (СПб., 1897) и «Лекций по истории искусства» (СПб., 1899). Выпускник историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета (1885). С 1891 г. работал в Петербургском университете в должности приват-доцента, сначала по кафедре всеобщей истории, а с 1897 г. — по кафедре теории и истории искусств.
М.И. Ростовцев был знаком с А.Н. Щукаревым по Санкт-Петербургскому университету. А.Н. Щукарев был одним из старших членов кружка, в который входил и М.И. Ростовцев, сложившегося вокруг выдающегося знатока византийского и древнерусского искусства, профессора кафедры истории искусств Санкт-Петербургского университета Н.П. Кондакова (1844–1925). Кружок его учеников, объединенных общим интересом к памятникам древнего изобразительного искусства и личности учителя, получил шутливое название «фактопоклонников» или «Свободной академии».
М.И. Ростовцев — автор опубликованного в ЖМНП некролога о А.Н. Щукареве.

Фотопортрет Я.И. Смирнова.
Фотография на паспарту. Размер паспарту: 104х64. Размер фотографии: 92х60
Ф. 729. Оп. 1. Д. 92. Л. 5

Яков Иванович Смирнов (1869–1918), археолог, историк искусства; ординарный академик РАН (1917). Окончил историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета (1891). В 1898 г. поступил на службу в Эрмитаж, где трудился до конца жизни, сначала в должности смотрителя, а с 1899 г. — старшего хранителя отделения Средних веков и эпохи Возрождения. В сентябре 1898 г. также начал работу в Санкт-Петербургском университете в звании приват-доцента по кафедре теории и истории искусств, однако уже в августе 1899 г. подал прошение о сложении с себя звания и обязанностей в знак протеста против увольнения по политическим мотивам нескольких преподавателей. Вернулся в университет только в 1913 г. для чтения лекций на факультете восточных языков.
Я.И. Смирнов, как А.Н. Щукарев и М.И. Ростовцев, входил в кружок «фактопоклонников» и был одним из лучших учеников Н.П. Кондакова, в котором профессор видел своего преемника по кафедре. В своих воспоминаниях М.И. Ростовцев называл Я.И. Смирнова, наряду с С.А. Жебелёвым, своим ближайшим другом.
 Из-за нерасчетливости в денежных делах и частой траты собственных средств на казенные цели, Я.И. Смирнов нередко оказывался в стесненных обстоятельствах. После революции 1917 г. его материальное положение ухудшилось настолько, что он в результате умер от истощения. М.И. Ростовцев вспоминал: «Я.И. Смирнов, ближайший и наиболее блестящий из учеников Н.П. [Кондакова], первая жертва систематической голодовки для интеллигенции, впервые в анналах истории изобретенной большевиками, был, несомненно, наиболее сильной и цельной личностью из нашего кружка» (Ростовцев М.И. Странички воспоминаний // Кондаков Н.П. Воспоминания и думы / Сост. И.Л. Кызласова.  М., 2002. С. 213).
Фотопортрет Я.И. Смирнова.
Фотография на паспарту. Размер паспарту: 104х64. Размер фотографии: 92х60
Ф. 729. Оп. 1. Д. 92. Л. 5

Яков Иванович Смирнов (1869–1918), археолог, историк искусства; ординарный академик РАН (1917). Окончил историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета (1891). В 1898 г. поступил на службу в Эрмитаж, где трудился до конца жизни, сначала в должности смотрителя, а с 1899 г. — старшего хранителя отделения Средних веков и эпохи Возрождения. В сентябре 1898 г. также начал работу в Санкт-Петербургском университете в звании приват-доцента по кафедре теории и истории искусств, однако уже в августе 1899 г. подал прошение о сложении с себя звания и обязанностей в знак протеста против увольнения по политическим мотивам нескольких преподавателей. Вернулся в университет только в 1913 г. для чтения лекций на факультете восточных языков.
Я.И. Смирнов, как А.Н. Щукарев и М.И. Ростовцев, входил в кружок «фактопоклонников» и был одним из лучших учеников Н.П. Кондакова, в котором профессор видел своего преемника по кафедре. В своих воспоминаниях М.И. Ростовцев называл Я.И. Смирнова, наряду с С.А. Жебелёвым, своим ближайшим другом.
Из-за нерасчетливости в денежных делах и частой траты собственных средств на казенные цели, Я.И. Смирнов нередко оказывался в стесненных обстоятельствах. После революции 1917 г. его материальное положение ухудшилось настолько, что он в результате умер от истощения. М.И. Ростовцев вспоминал: «Я.И. Смирнов, ближайший и наиболее блестящий из учеников Н.П. [Кондакова], первая жертва систематической голодовки для интеллигенции, впервые в анналах истории изобретенной большевиками, был, несомненно, наиболее сильной и цельной личностью из нашего кружка» (Ростовцев М.И. Странички воспоминаний // Кондаков Н.П. Воспоминания и думы / Сост. И.Л. Кызласова. М., 2002. С. 213).
Фотопортрет В.К. Мальмберга.
Фотография на паспарту. Размер паспарту: 103х64. Размер фотографии: 86х58
Ф. 729. Оп. 1. Д. 92. Л. 4

Владимир Константинович Мальмберг (1860–1921), историк древнегреческого искусства, археолог. В 1884 г. окончил историко-филологический факультет Казанского университета по классическому отделению. В 1888–1890 гг. работал в должности приват-доцента в Казанском университете. С 1890 г. по 1907 г. являлся экстраординарным профессором историко-филологического факультета и директором музея классических древностей Дерптского (с 1893 г. — Юрьевского) университета. В 1909 г. переехал в Москву. С 1907 г. ординарный профессор, заведующий кафедрой теории и истории искусств (1913–1921) историко-филологического факультета Московского университета. В 1913–1921 гг. являлся директором Музея изобразительных искусств имп. Александра III в Москве (ныне ГМИИ им. А.С. Пушкина).
С В.К. Мальмбергом М.И. Ростовцев пересекался в 1895 г. во время своей командировки в Западную Европу от Петербургского университета для подготовки магистерской диссертации (март 1895 – август 1898). Сохранилась их совместная фотография, сделанная на крыше здания Римского отделения Германского археологического института на Капитолийском холме (Опубл.: Тункина И.В. М.И. Ростовцев на перекрестке между русской и немецкой классической археологией до Первой мировой войны // Scripta antiqua: Вопросы древней истории, филологии, искусства и материальной культуры: Альманах. Т. 4 / Отв. ред. д.и.н. М.Д. Бухарин. М., 2015. С. 246). Они оба также приняли участие в «островном путешествии», т. е. экскурсии по греческим островам, организованной в мае – начале июня 1895 г. директором Афинского отделения Германского археологического института В. Дёрпфельдом.
М.И. Ростовцев в одной из своих статей назвал В.К. Мальмберга «тончайшим ценителем греческого художественного гения» (Ростовцев М.И. Новости археологической литературы в России // Современные записки. 1922. Кн. XI. С. 398).
Фотопортрет В.К. Мальмберга.
Фотография на паспарту. Размер паспарту: 103х64. Размер фотографии: 86х58
Ф. 729. Оп. 1. Д. 92. Л. 4

Владимир Константинович Мальмберг (1860–1921), историк древнегреческого искусства, археолог. В 1884 г. окончил историко-филологический факультет Казанского университета по классическому отделению. В 1888–1890 гг. работал в должности приват-доцента в Казанском университете. С 1890 г. по 1907 г. являлся экстраординарным профессором историко-филологического факультета и директором музея классических древностей Дерптского (с 1893 г. — Юрьевского) университета. В 1909 г. переехал в Москву. С 1907 г. ординарный профессор, заведующий кафедрой теории и истории искусств (1913–1921) историко-филологического факультета Московского университета. В 1913–1921 гг. являлся директором Музея изобразительных искусств имп. Александра III в Москве (ныне ГМИИ им. А.С. Пушкина).
С В.К. Мальмбергом М.И. Ростовцев пересекался в 1895 г. во время своей командировки в Западную Европу от Петербургского университета для подготовки магистерской диссертации (март 1895 – август 1898). Сохранилась их совместная фотография, сделанная на крыше здания Римского отделения Германского археологического института на Капитолийском холме (Опубл.: Тункина И.В. М.И. Ростовцев на перекрестке между русской и немецкой классической археологией до Первой мировой войны // Scripta antiqua: Вопросы древней истории, филологии, искусства и материальной культуры: Альманах. Т. 4 / Отв. ред. д.и.н. М.Д. Бухарин. М., 2015. С. 246). Они оба также приняли участие в «островном путешествии», т. е. экскурсии по греческим островам, организованной в мае – начале июня 1895 г. директором Афинского отделения Германского археологического института В. Дёрпфельдом.
М.И. Ростовцев в одной из своих статей назвал В.К. Мальмберга «тончайшим ценителем греческого художественного гения» (Ростовцев М.И. Новости археологической литературы в России // Современные записки. 1922. Кн. XI. С. 398).
Архитектор В.Н. Бобров и В.К. Мальмберг в Афинах 
Афины. 1895 г. Черно-белая фотография. 175х125
Ф. 729. Оп. 1. Д. 91. Л. 3

На фотографии имеется надпись, сделанная фиолетовыми чернилами рукой С.А. Жебелёва: «Архитектор Бобров и Вл. К. Мальмберг в 1895 г. в Афинах на ступенях памятника Агриппы перед Пропилеями».
Виктор Никанорович Бобров (1864–1935) — архитектор; автор проектов более 300 возведенных в Санкт-Петербурге зданий, а также культовых и мемориальных сооружений, из которых в настоящее время сохранилось около 70. Выпускник Императорской Академии художеств (1890), получил золотые медали: малую — за конкурсную программу «Проект посольского дома» и большую — за проект «Главной станции железной дороги в столичном городе». Архитектор Санкт-Петербургской городской управы и при священном Синоде (1901). В 1920–1930 гг. занимал руководящий пост в строительном управлении Петрограда – Ленинграда.
В 1892 г. В.Н. Бобров, как выпускник, награжденный золотой медалью, был отправлен Академией художеств для совершенствования своих знаний и умений за границу на три года. На фотографии он запечатлен вместе с В.К. Мальмбергом, также пребывавшем в заграничной командировке в 1895 г. с целью осмотра античных памятников и укрепления связей с зарубежными коллегами. В том же году началась и командировка М.И. Ростовцева в Западную Европу для подготовки магистерской диссертации.
Архитектор В.Н. Бобров и В.К. Мальмберг в Афинах
Афины. 1895 г. Черно-белая фотография. 175х125
Ф. 729. Оп. 1. Д. 91. Л. 3

На фотографии имеется надпись, сделанная фиолетовыми чернилами рукой С.А. Жебелёва: «Архитектор Бобров и Вл. К. Мальмберг в 1895 г. в Афинах на ступенях памятника Агриппы перед Пропилеями».
Виктор Никанорович Бобров (1864–1935) — архитектор; автор проектов более 300 возведенных в Санкт-Петербурге зданий, а также культовых и мемориальных сооружений, из которых в настоящее время сохранилось около 70. Выпускник Императорской Академии художеств (1890), получил золотые медали: малую — за конкурсную программу «Проект посольского дома» и большую — за проект «Главной станции железной дороги в столичном городе». Архитектор Санкт-Петербургской городской управы и при священном Синоде (1901). В 1920–1930 гг. занимал руководящий пост в строительном управлении Петрограда – Ленинграда.
В 1892 г. В.Н. Бобров, как выпускник, награжденный золотой медалью, был отправлен Академией художеств для совершенствования своих знаний и умений за границу на три года. На фотографии он запечатлен вместе с В.К. Мальмбергом, также пребывавшем в заграничной командировке в 1895 г. с целью осмотра античных памятников и укрепления связей с зарубежными коллегами. В том же году началась и командировка М.И. Ростовцева в Западную Европу для подготовки магистерской диссертации.
С.А. Жебелёв 
Финляндия. Лето [1904–1905 гг.]
Черно-белая фотография под стеклом. 178х128
Ф. 729. Оп. 1. Д. 86. Л. 18

	Сергей Александрович Жебелёв (1867–1941), филолог-классик, исследователь истории Древнего мира, специалист в области античной эпиграфики и археологии. Его полувековая научная и педагогическая деятельность пришлась на переломное в истории России время и соединила в единую традицию дореволюционный и постреволюционный периоды в истории отечественной науки. 
	В сравнении с Ростовцевым талант Жебелёва был более скромным, но это не мешало их долгой дружбе. Почти одновременно, с интервалом в несколько месяцев, они защитили магистерские диссертации, вместе путешествовали по Греции, много лет были коллегами по Петербургскому университету и совсем коротко — по Академии наук. В конце мая 1927 г. М.И. сердечно поздравил С.А. с избранием в академию и горько пошутил: «Жалею, что не могу заседать рядом с Вами на мягких и удобных креслах Академии. Присел было, да выкатился».  
	Много лет друзья вели интенсивную переписку, которая оборвалась из-за гонений на Жебелёва со стороны советских властей. Поводом к травле послужили его дружеские отношения с Ростовцевым, который был объявлен злейшим врагом СССР. Жебелёв был сломлен и публично отрекся от него. С беспощадной честностью он напишет в «Автонекрологе»: «…отрекся, конечно, вынужденно, в силу сложившихся, но нисколько не оправдывающих меня обстоятельств и соображений, не делающих чести моему мужеству и являющихся в моих глазах одним их самых мрачных эпизодов моей жизни».	Начало XX в. — лучшая пора в жизни Жебелёва: он находился на подъеме жизненных и творческих сил, в 1904 г. защитил докторскую диссертацию и стал экстраординарным профессором кафедры классической филологии Петербургского университета. 
	Редкий снимок, запечатлевший веселого, довольного жизнью ученого на отдыхе.
С.А. Жебелёв
Финляндия. Лето [1904–1905 гг.]
Черно-белая фотография под стеклом. 178х128
Ф. 729. Оп. 1. Д. 86. Л. 18

Сергей Александрович Жебелёв (1867–1941), филолог-классик, исследователь истории Древнего мира, специалист в области античной эпиграфики и археологии. Его полувековая научная и педагогическая деятельность пришлась на переломное в истории России время и соединила в единую традицию дореволюционный и постреволюционный периоды в истории отечественной науки.
В сравнении с Ростовцевым талант Жебелёва был более скромным, но это не мешало их долгой дружбе. Почти одновременно, с интервалом в несколько месяцев, они защитили магистерские диссертации, вместе путешествовали по Греции, много лет были коллегами по Петербургскому университету и совсем коротко — по Академии наук. В конце мая 1927 г. М.И. сердечно поздравил С.А. с избранием в академию и горько пошутил: «Жалею, что не могу заседать рядом с Вами на мягких и удобных креслах Академии. Присел было, да выкатился».
Много лет друзья вели интенсивную переписку, которая оборвалась из-за гонений на Жебелёва со стороны советских властей. Поводом к травле послужили его дружеские отношения с Ростовцевым, который был объявлен злейшим врагом СССР. Жебелёв был сломлен и публично отрекся от него. С беспощадной честностью он напишет в «Автонекрологе»: «…отрекся, конечно, вынужденно, в силу сложившихся, но нисколько не оправдывающих меня обстоятельств и соображений, не делающих чести моему мужеству и являющихся в моих глазах одним их самых мрачных эпизодов моей жизни». Начало XX в. — лучшая пора в жизни Жебелёва: он находился на подъеме жизненных и творческих сил, в 1904 г. защитил докторскую диссертацию и стал экстраординарным профессором кафедры классической филологии Петербургского университета.
Редкий снимок, запечатлевший веселого, довольного жизнью ученого на отдыхе.
В.В. Латышев
Казань . 1 мая 1893 г. Фотография, покрытая пленкой. Сепия 
Казань. Центральное фотоателье Фельзер. Воскресенская ул.
Размер паспарту: 170х109. Размер фотографии: 130х91
Р. X. Оп. 1Л. Д. 42. Л. 1

На обороте фотографии имеется надпись фиолетовыми чернилами, рукой В.В. Латышева: «Ординарный академик по кафедре класс. филологии Василий Васильевич Латышев, избр. 1 мая 1893 г. (фотография снята 30 июля 1893 г.)».
Главным предметом занятий Василия Васильевича Латышева (1855&#61485;1921) были античные надписи, найденные на территории России. Знаком признания его заслуг как эпиграфиста, автора капитального свода античных надписей, найденных в Северном Причерноморье (Inscriptiones orae septentrionalis Ponti Euxini Graecae et Latinae (IosPE); в 1890 г. из печати вышел второй том, с надписями Боспорского царства), стало его избрание в 1893 г. сразу в ординарные академики. Известие об избрании Латышев получил в Казани, где он служил помощником попечителя Казанского учебного округа. 
В последующие годы Латышев продолжал дополнять свое издание новыми находками: в 1916 г. вторым изданием вышел выросший почти вдвое первый том, причем латинские надписи были подготовлены к печати М.И. Ростовцевым. «Все прежние издания надписей после работы Латышева надо считать устаревшими», — писал Ростовцев. В.В. Латышев тоже высоко оценивал заслуги своего коллеги по изучению классических древностей Северного Причерноморья. Представляя Ростовцева к избранию в действительные члены Академии наук в 1917 г., Латышев особо отметил этот предмет его занятий: «Обратимся теперь к той области, которою Михаил Иванович интересовался уже и в начале своей научной деятельности, которая в последние годы с особенною силою приковала к себе его любознательность. Это — древняя политическая и культурная история нашего Юга. Уже в настоящее время вклад, сделанный в изучение этой истории Михаилом Ивановичем, является в высшей степени ценным, а в будущем обещает стать еще большим. Сделанное уже раньше собрание и приведение в порядок литературных и эпиграфических источников истории южной России составило собой прочный фундамент для дальнейшего ее исследования, которым Михаил Иванович и занялся с тем большим успехом, что к указанным источникам он широко привлек и данные археологические». 
В.В. Латышев
Казань . 1 мая 1893 г. Фотография, покрытая пленкой. Сепия
Казань. Центральное фотоателье Фельзер. Воскресенская ул.
Размер паспарту: 170х109. Размер фотографии: 130х91
Р. X. Оп. 1Л. Д. 42. Л. 1

На обороте фотографии имеется надпись фиолетовыми чернилами, рукой В.В. Латышева: «Ординарный академик по кафедре класс. филологии Василий Васильевич Латышев, избр. 1 мая 1893 г. (фотография снята 30 июля 1893 г.)».
Главным предметом занятий Василия Васильевича Латышева (18551921) были античные надписи, найденные на территории России. Знаком признания его заслуг как эпиграфиста, автора капитального свода античных надписей, найденных в Северном Причерноморье (Inscriptiones orae septentrionalis Ponti Euxini Graecae et Latinae (IosPE); в 1890 г. из печати вышел второй том, с надписями Боспорского царства), стало его избрание в 1893 г. сразу в ординарные академики. Известие об избрании Латышев получил в Казани, где он служил помощником попечителя Казанского учебного округа.
В последующие годы Латышев продолжал дополнять свое издание новыми находками: в 1916 г. вторым изданием вышел выросший почти вдвое первый том, причем латинские надписи были подготовлены к печати М.И. Ростовцевым. «Все прежние издания надписей после работы Латышева надо считать устаревшими», — писал Ростовцев. В.В. Латышев тоже высоко оценивал заслуги своего коллеги по изучению классических древностей Северного Причерноморья. Представляя Ростовцева к избранию в действительные члены Академии наук в 1917 г., Латышев особо отметил этот предмет его занятий: «Обратимся теперь к той области, которою Михаил Иванович интересовался уже и в начале своей научной деятельности, которая в последние годы с особенною силою приковала к себе его любознательность. Это — древняя политическая и культурная история нашего Юга. Уже в настоящее время вклад, сделанный в изучение этой истории Михаилом Ивановичем, является в высшей степени ценным, а в будущем обещает стать еще большим. Сделанное уже раньше собрание и приведение в порядок литературных и эпиграфических источников истории южной России составило собой прочный фундамент для дальнейшего ее исследования, которым Михаил Иванович и занялся с тем большим успехом, что к указанным источникам он широко привлек и данные археологические».
А.А. Васильев и Б.В. Фармаковский 
Стамбул. 1899 г. 
Черно-белая фотография. 176х130
Ф. 729. Оп. 1. Д. 91. Л. 2

	Фотография сделана в Русском археологическом институте в Константинополе — центре по изучению истории и культуры Византии. В 1899 г. Ростовцев был проездом в  Стамбуле и наблюдал становление института, открытого в 1895 г. Директором института был византинист Ф.И. Успенский, секретарем состоял Б.В.Фармаковский, ему помогал прикомандированный к институту магистрант А.А. Васильев. 
	Вскоре после открытия института в 1895 г. М.И. стал его первым членом-сотрудником. В 1897 г., находясь в заграничной командировке, он обдумывал возможность занять вакантную в то время должность секретаря РАИК, но отказался от этой затеи. Секретарем стал археолог Борис Владимирович Фармаковский (1870–1928), с которым М.И. познакомился в Афинах в 1895 г. 
	Университетский товарищ М.И. Александр Александрович Васильев (1867–1953) был прикомандирован к институту для завершения работы над магистерской диссертацией «Византия и арабы. Политические отношения Византии и арабов за время Аморийской династии», где много места отводилось описанию осады и взятия арабами Амория в 838 г. В 1899 г. Васильев вместе с М.И. посетил развалины этого византийского города. 
А.А. Васильев и Б.В. Фармаковский
Стамбул. 1899 г.
Черно-белая фотография. 176х130
Ф. 729. Оп. 1. Д. 91. Л. 2

Фотография сделана в Русском археологическом институте в Константинополе — центре по изучению истории и культуры Византии. В 1899 г. Ростовцев был проездом в Стамбуле и наблюдал становление института, открытого в 1895 г. Директором института был византинист Ф.И. Успенский, секретарем состоял Б.В.Фармаковский, ему помогал прикомандированный к институту магистрант А.А. Васильев.
Вскоре после открытия института в 1895 г. М.И. стал его первым членом-сотрудником. В 1897 г., находясь в заграничной командировке, он обдумывал возможность занять вакантную в то время должность секретаря РАИК, но отказался от этой затеи. Секретарем стал археолог Борис Владимирович Фармаковский (1870–1928), с которым М.И. познакомился в Афинах в 1895 г.
Университетский товарищ М.И. Александр Александрович Васильев (1867–1953) был прикомандирован к институту для завершения работы над магистерской диссертацией «Византия и арабы. Политические отношения Византии и арабов за время Аморийской династии», где много места отводилось описанию осады и взятия арабами Амория в 838 г. В 1899 г. Васильев вместе с М.И. посетил развалины этого византийского города.
Открытка с портретами Э. Миннза и В. Миннз
1932 г. 
Типографская печать. Размер листа: 150х223; размер оттиска: 110х130; размер фотомеханики: 101х122
Ф. 729. Оп. 1. Д. 92. Л. 13

Портрет выполнен в жанре рождественской открытки. Внизу надпись на английском языке: «Best wishes from Ellis & Violet Minns. Christmas, 1932» («Наилучшие пожелания от Эллиса и Вайолет Миннз. Рождество, 1932»). Эллис Ховелл Миннз (англ. Ellis Hovell Minns; 1874–1953), английский историк-антиковед, археолог, палеограф, славист; автор фундаментальной монографии “Scythians and Greeks. А Survey of Ancient Нistory and Archaeology оп the North Coast of the Euxine from the Danube to the Caucasus” (Cambridge, 1913). Вайолет Миннз (урожд. Налдер, англ. Violet Minns (Nalder), 1877–1949), жена Э. Миннза. 
Э. Миннз окончил в 1897 г. факультет классических древностей Пемброк-колледжа Кембриджского университета, с которым оставался связанным до конца жизни, являясь членом и президентом колледжа (1928–1947), а позднее старшим членом (1947–1953). В совершенстве владел русским языком, который изучал в Школе живых восточных языков и Школе хартий в Париже (1897–1898). В 1898–1901 гг. находился в России, где познакомился с достижениями русской археологии и получил опыт практической работы в ведущих научных учреждениях Санкт-Петербурга и Москвы, а также совершил путешествия в Казань, Киев, Одессу, Николаев, Херсон и Керчь, в ходе которых посетил ключевые археологические памятники. Эта научная стажировка стала фундаментом для всей последующей деятельности Э. Миннза в области скифологии, а также его главного труда — книги «Скифы и греки» («Scythians and Greeks»), опубликованной в 1913 г.
Э. Миннз и М.И. Ростовцев впервые познакомились в 1900-х гг., но «возобновили знакомство», переросшее вскоре в дружбу и творческое сотрудничество, весной 1913 г., незадолго до выхода монографии Э. Миннза. Получив эту книгу, М.И. Ростовцев написал на нее обстоятельную рецензию, опубликованную в журнале Министерства народного просвещения (1913. Ч. 48. Ноябрь. С. 173–194). В целом, он высоко оценил труд Э. Миннза, однако при этом высказал ряд строгих критических замечаний, в числе которых: несамостоятельность, компилятивность, недостаток критической оценки и малая доля собственного исследования. Но строгость этой рецензии не омрачила отношений между учеными, поскольку Э. Миннз смог разглядеть в ней стремление М.И. Ростовцева к установлению научной истины, а не желание задеть коллегу. Впоследствии Э. Миннз и сам неоднократно выступал автором рецензий на работы М.И. Ростовцева, неизменно доброжелательных и положительных.
 Таким образом, двух ученых связали дружба и сотрудничество, продлившиеся более четырех десятилетий. В личном архиве Э. Миннза в фонде Западных рукописей Библиотеки Кембриджского университета сохранилось около 100 писем и открыток, написанных М.И. Ростовцевым и его супругой, датируемых 1913–1951 гг. Ответные письма Э. Миннза М.И. Ростовцеву находятся на хранении в библиотеках Дьюкского и Йельского университетов в личных фондах М.И. Ростовцева. Эта переписка позволяет восстановить этапы творческого сотрудничества и события нелегкой жизни двух ученых, переживших исторические катаклизмы первой половины XX века.
Открытка с портретами Э. Миннза и В. Миннз
1932 г.
Типографская печать. Размер листа: 150х223; размер оттиска: 110х130; размер фотомеханики: 101х122
Ф. 729. Оп. 1. Д. 92. Л. 13

Портрет выполнен в жанре рождественской открытки. Внизу надпись на английском языке: «Best wishes from Ellis & Violet Minns. Christmas, 1932» («Наилучшие пожелания от Эллиса и Вайолет Миннз. Рождество, 1932»). Эллис Ховелл Миннз (англ. Ellis Hovell Minns; 1874–1953), английский историк-антиковед, археолог, палеограф, славист; автор фундаментальной монографии “Scythians and Greeks. А Survey of Ancient Нistory and Archaeology оп the North Coast of the Euxine from the Danube to the Caucasus” (Cambridge, 1913). Вайолет Миннз (урожд. Налдер, англ. Violet Minns (Nalder), 1877–1949), жена Э. Миннза.
Э. Миннз окончил в 1897 г. факультет классических древностей Пемброк-колледжа Кембриджского университета, с которым оставался связанным до конца жизни, являясь членом и президентом колледжа (1928–1947), а позднее старшим членом (1947–1953). В совершенстве владел русским языком, который изучал в Школе живых восточных языков и Школе хартий в Париже (1897–1898). В 1898–1901 гг. находился в России, где познакомился с достижениями русской археологии и получил опыт практической работы в ведущих научных учреждениях Санкт-Петербурга и Москвы, а также совершил путешествия в Казань, Киев, Одессу, Николаев, Херсон и Керчь, в ходе которых посетил ключевые археологические памятники. Эта научная стажировка стала фундаментом для всей последующей деятельности Э. Миннза в области скифологии, а также его главного труда — книги «Скифы и греки» («Scythians and Greeks»), опубликованной в 1913 г.
Э. Миннз и М.И. Ростовцев впервые познакомились в 1900-х гг., но «возобновили знакомство», переросшее вскоре в дружбу и творческое сотрудничество, весной 1913 г., незадолго до выхода монографии Э. Миннза. Получив эту книгу, М.И. Ростовцев написал на нее обстоятельную рецензию, опубликованную в журнале Министерства народного просвещения (1913. Ч. 48. Ноябрь. С. 173–194). В целом, он высоко оценил труд Э. Миннза, однако при этом высказал ряд строгих критических замечаний, в числе которых: несамостоятельность, компилятивность, недостаток критической оценки и малая доля собственного исследования. Но строгость этой рецензии не омрачила отношений между учеными, поскольку Э. Миннз смог разглядеть в ней стремление М.И. Ростовцева к установлению научной истины, а не желание задеть коллегу. Впоследствии Э. Миннз и сам неоднократно выступал автором рецензий на работы М.И. Ростовцева, неизменно доброжелательных и положительных.
Таким образом, двух ученых связали дружба и сотрудничество, продлившиеся более четырех десятилетий. В личном архиве Э. Миннза в фонде Западных рукописей Библиотеки Кембриджского университета сохранилось около 100 писем и открыток, написанных М.И. Ростовцевым и его супругой, датируемых 1913–1951 гг. Ответные письма Э. Миннза М.И. Ростовцеву находятся на хранении в библиотеках Дьюкского и Йельского университетов в личных фондах М.И. Ростовцева. Эта переписка позволяет восстановить этапы творческого сотрудничества и события нелегкой жизни двух ученых, переживших исторические катаклизмы первой половины XX века.
М.И. Максимова в ГАИМК (с 1937 г. — ИИМК АН СССР)
С.-Петербург. 1930-е гг.
Черно-белая фотография. 112х165
Ф. 729. Оп. 1. Д. 91. Л. 4

	Мария Ивановна Максимова (1885–1973), историк-антиковед, специалист по истории античной культуры. В 1909 г. окончила историко-филологический факультет Высших женских (Бестужевских) курсов, где обучалась по циклу древней истории. Одним из ее учителей был М.И. Ростовцев. В 1914–1931 гг. являлась сотрудником Эрмитажа, сначала в должности ассистента Отделения древностей, с января 1919 г. — хранителя Отделения глиптики, с 1929 г. — старшего  помощника  хранителя  Отделения эллинско-скифских древностей. В январе 1926 г. была принята на должность научного сотрудника разряда греко-римского искусства Художественно-исторического отделения ГАИМК, где проработала (с перерывом в 1930–1941 гг.) до выхода на пенсию в 1967 г.
Начальный этап научной деятельности был связан с изучением произведений античного искусства малых форм: фигурных сосудов и резных камней. В годы ВОВ осуществила перевод на русский язык «Анабасиса» Ксенофонта, ставший классическим. В последующие годы подготовила фундаментальный труд по истории античных городов Юго-Восточного Причерноморья («Античные города Юго-Восточного Причерноморья». М., Л., 1956) и внесла огромный вклад в изучение курганов Скифии и Боспора.
М.И. Максимова поддерживала связь с М.И. Ростовцевым вплоть до его отъезда за границу в 1918 г. В 1928 г., будучи командированной ГАИМК для работы над памятниками искусства и археологии в музеях Германии и Франции (с 20 июня по 1 ноября 1928 г.), надеялась на личную встречу с М.И. Ростовцевым в Париже, однако тот уже покинул Францию к моменту ее прибытия. В августе 1928 г. направила из Парижа своему учителю несколько писем, написанных без оглядки на возможную перлюстрацию и ознаменовавших краткосрочное возобновление переписки после 10 лет вынужденного молчания.
М.И. Максимова в ГАИМК (с 1937 г. — ИИМК АН СССР)
С.-Петербург. 1930-е гг.
Черно-белая фотография. 112х165
Ф. 729. Оп. 1. Д. 91. Л. 4

Мария Ивановна Максимова (1885–1973), историк-антиковед, специалист по истории античной культуры. В 1909 г. окончила историко-филологический факультет Высших женских (Бестужевских) курсов, где обучалась по циклу древней истории. Одним из ее учителей был М.И. Ростовцев. В 1914–1931 гг. являлась сотрудником Эрмитажа, сначала в должности ассистента Отделения древностей, с января 1919 г. — хранителя Отделения глиптики, с 1929 г. — старшего помощника хранителя Отделения эллинско-скифских древностей. В январе 1926 г. была принята на должность научного сотрудника разряда греко-римского искусства Художественно-исторического отделения ГАИМК, где проработала (с перерывом в 1930–1941 гг.) до выхода на пенсию в 1967 г.
Начальный этап научной деятельности был связан с изучением произведений античного искусства малых форм: фигурных сосудов и резных камней. В годы ВОВ осуществила перевод на русский язык «Анабасиса» Ксенофонта, ставший классическим. В последующие годы подготовила фундаментальный труд по истории античных городов Юго-Восточного Причерноморья («Античные города Юго-Восточного Причерноморья». М., Л., 1956) и внесла огромный вклад в изучение курганов Скифии и Боспора.
М.И. Максимова поддерживала связь с М.И. Ростовцевым вплоть до его отъезда за границу в 1918 г. В 1928 г., будучи командированной ГАИМК для работы над памятниками искусства и археологии в музеях Германии и Франции (с 20 июня по 1 ноября 1928 г.), надеялась на личную встречу с М.И. Ростовцевым в Париже, однако тот уже покинул Францию к моменту ее прибытия. В августе 1928 г. направила из Парижа своему учителю несколько писем, написанных без оглядки на возможную перлюстрацию и ознаменовавших краткосрочное возобновление переписки после 10 лет вынужденного молчания.
Уведомление М.И. Ростовцева, направленное в Петроградский университет и Российскую академию наук об отъезде в заграничную командировку.17 апреля 1918. Автограф и подпись М.И. Ростовцева. На французском языке
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 30. Л. 11
Уведомление М.И. Ростовцева, направленное в Петроградский университет и Российскую академию наук об отъезде в заграничную командировку.17 апреля 1918. Автограф и подпись М.И. Ростовцева. На французском языке
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 30. Л. 11
Удостоверение Петроградского университета о командировании М.И. Ростовцева за границу.18 апреля 1918. Заверенная копия. На французском языке
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 30. Л. 14
Удостоверение Петроградского университета о командировании М.И. Ростовцева за границу.18 апреля 1918. Заверенная копия. На французском языке
Ф. 1054. Оп. 1. Д. 30. Л. 14
А.А.Васильев и М.И. Ростовцев
[Нью-Хейвен]. [1926 г.]
Черно-белая фотография. 170х125
Ф. 729. Оп. 1. Д. 91. Л. 5

	Александр Александрович Васильев (1867–1953), оказавшись в 1925 г. в командировке в Германии и Франции, эмигрировал в США, где до 1938 г. занимал кафедру древней истории Висконсинского университета, позже работал в исследовательском центре Гарвардского университета Думбартон Оке (в Вашингтоне). Являясь по существу последним представителем русской дореволюционной школы византиноведения, он стал одним из родоначальников научного византиноведения в США. Крупнейшим его трудом является общий курс истории Византии, появившийся на английском языке в дополненном и переработанном виде в 1928–1929 гг. (в России курс был издан в 1917–1925 гг. в четырех выпусках). 
	Судьба Васильева перекликается с судьбой Ростовцева: тот и другой были долгожителями в науке, стали выдающимися учеными у себя на родине, но в зрелом возрасте им пришлось эмигрировать и заново начать карьеру на чужбине. Ученые  обучали студентов и знакомили американцев с тем, что было сделано русской наукой в области гуманитарной науки, А.А. Васильев — о вкладе русских ученых в развитие византиноведения, М.И. Ростовцев — о южнорусской археологии.
	В Мадисоне Васильев оказался по рекомендации Ростовцева, который в 1925 г. перешел из Висконсинского университета в  Йельский, где были более благоприятные условия для работы, и посодействовал своему другу в получении места в Висконсинском университете, сначала временного, а потом и постоянного. Когда в 1926 г. Ростовцев получил из Мадисона приглашение вернуться в Висконсинский университет на весьма заманчивых для него условиях, то одной из причин его отказа было нежелание повредить карьере Васильева. 
	С 1929 г., когда сношения с Ростовцевым для русских стало «преступлением», М.И. обращался к своим друзьям и ученикам в России через Васильева. 
	«Ведь страшно подумать, — писал Васильев Ростовцеву 14 августа 1942 г., — что из многих русских друзей и знакомых остался только ты. Ты и я, — среди бесконечного числа могил с 1925 г. — только двое, которые теперь остались в живых».
А.А.Васильев и М.И. Ростовцев
[Нью-Хейвен]. [1926 г.]
Черно-белая фотография. 170х125
Ф. 729. Оп. 1. Д. 91. Л. 5

Александр Александрович Васильев (1867–1953), оказавшись в 1925 г. в командировке в Германии и Франции, эмигрировал в США, где до 1938 г. занимал кафедру древней истории Висконсинского университета, позже работал в исследовательском центре Гарвардского университета Думбартон Оке (в Вашингтоне). Являясь по существу последним представителем русской дореволюционной школы византиноведения, он стал одним из родоначальников научного византиноведения в США. Крупнейшим его трудом является общий курс истории Византии, появившийся на английском языке в дополненном и переработанном виде в 1928–1929 гг. (в России курс был издан в 1917–1925 гг. в четырех выпусках).
Судьба Васильева перекликается с судьбой Ростовцева: тот и другой были долгожителями в науке, стали выдающимися учеными у себя на родине, но в зрелом возрасте им пришлось эмигрировать и заново начать карьеру на чужбине. Ученые обучали студентов и знакомили американцев с тем, что было сделано русской наукой в области гуманитарной науки, А.А. Васильев — о вкладе русских ученых в развитие византиноведения, М.И. Ростовцев — о южнорусской археологии.
В Мадисоне Васильев оказался по рекомендации Ростовцева, который в 1925 г. перешел из Висконсинского университета в Йельский, где были более благоприятные условия для работы, и посодействовал своему другу в получении места в Висконсинском университете, сначала временного, а потом и постоянного. Когда в 1926 г. Ростовцев получил из Мадисона приглашение вернуться в Висконсинский университет на весьма заманчивых для него условиях, то одной из причин его отказа было нежелание повредить карьере Васильева.
С 1929 г., когда сношения с Ростовцевым для русских стало «преступлением», М.И. обращался к своим друзьям и ученикам в России через Васильева.
«Ведь страшно подумать, — писал Васильев Ростовцеву 14 августа 1942 г., — что из многих русских друзей и знакомых остался только ты. Ты и я, — среди бесконечного числа могил с 1925 г. — только двое, которые теперь остались в живых».

К списку выставок